той поры его все
поражало: он, например, был "поражен", что Вас. Ст. Курочкин писал во время
крымской обороны патриотические стихи, обращавшие на него взыскующее
внимание начальства, а Григорий Захарьевич Елисеев сочинил "жизнеописание
святителей Григория, Германа и Варсонофия казанских и свияжских" и посвятил
эту книгу "Его Высокопреосвященству, Высокороднейшему Владимиру,
Архиепископу казанскому и свияжскому" (Так как книга эта, может быть,
знакома далеко не всем, интересующимся разнообразием дарований ее автора, то
я выписываю здесь обращение г-на Елисеева к владыке казанскому и свияжскому
при посвящении ему сего сочинения. Вот от слова до слова эти смущавшие Бенни
строки: "Высокопреосвященнейший Владыко, Милостивейший Отец и Архипастырь! С
Вашего архипастырского благословения я начал труд сей; при Вашем постоянном
внимании продолжал его, Вам и приношу сию малую лепту моего делания.
Высокопреосвященнейший Владыко! Примите с свойственным Вам снисхождением мое
скудное приношение, да Вашим снисхождением ободрится к большим трудам
недостоинство трудящегося. Вашего Высокопреосвященства, Милостивейшего Отца
и Архипастыря нижайший послушник, Казанской Духовной Академии бакалавр
Григорий Елисеев". Этот тон возмущал Бенни, и мне кажется, что такое
посвящение в самом деле довольно любопытно как для современников автора,
так, особенно, для будущего историка литературы нашего времени, который по
достоинству оценит искренность литературных трудов этого любопытного
писателя и прозорливость "снисхождения, одобрявшего недостоинства
трудившегося". (Прим. автора.)). Но что уже совсем срезало Бенни, так это
некоторые стихотворения столь известного поэта Николая Алексеевича
Некрасова. Я говорю о тщательно изъятой Некрасовым из продажи книжечке,
носящей заглавие "Мечты и звуки". Я уберег у себя эту редкость нынешнего
времени, и Бенни переварить не мог этой книги и негодовал за стихи, впрочем
еще не особенно несогласные с позднейшими мечтами и звуками г-на Некрасова.
Таково, например, там стихотворение, в котором г-н Некрасов внушал, что:
От жажды знанья плод не сладок!
О, не кичись, средь гордых дум,
Толпой бессмысленных догадок,
Мудрец: без бога прах твой ум!
Поэт, советуя "мудрецу" не упорствовать и не изнурять себя науками,
пел:
Не жди, не мучься, не греши;
С мольбой возьмись за труд по силе,
Путь к знаньям верой освяти
И с этим факелом к могиле,
Всего отгадчице, гряди.
Поучая "мудреца" идти этою дорогою, г-н Некрасов был строг я сурово
наказывал "мудрецу" даже не любить людей, которые думали бы иначе идти к
"отгадчице":
И разлюби родного сына
За отступленье от творца!
Поэтической просьбы же г-на Некрасова к графу Михаилу Николаевичу
Муравьеву, когда поэт боялся, чтобы граф не был слаб, и умолял его "не
щадить виновных", Артур Бенни не дождался, да и, по правде сказать, с него
уже довольно было того, что бог судил ему слышать и видеть.
Бенни во всей этой нечистой игре с передержкой мыслей не мог понять
ничего, да и укорим ли мы в этом его, чужеродца, если только вспомним, что
наши коренные и умные русские люди, как, - например, поэт Щербина, тогда до
того терялись, что не знали уже, что оберегать и над чем потешаться?
Припомним только, что считал смешным и "
поражало: он, например, был "поражен", что Вас. Ст. Курочкин писал во время
крымской обороны патриотические стихи, обращавшие на него взыскующее
внимание начальства, а Григорий Захарьевич Елисеев сочинил "жизнеописание
святителей Григория, Германа и Варсонофия казанских и свияжских" и посвятил
эту книгу "Его Высокопреосвященству, Высокороднейшему Владимиру,
Архиепископу казанскому и свияжскому" (Так как книга эта, может быть,
знакома далеко не всем, интересующимся разнообразием дарований ее автора, то
я выписываю здесь обращение г-на Елисеева к владыке казанскому и свияжскому
при посвящении ему сего сочинения. Вот от слова до слова эти смущавшие Бенни
строки: "Высокопреосвященнейший Владыко, Милостивейший Отец и Архипастырь! С
Вашего архипастырского благословения я начал труд сей; при Вашем постоянном
внимании продолжал его, Вам и приношу сию малую лепту моего делания.
Высокопреосвященнейший Владыко! Примите с свойственным Вам снисхождением мое
скудное приношение, да Вашим снисхождением ободрится к большим трудам
недостоинство трудящегося. Вашего Высокопреосвященства, Милостивейшего Отца
и Архипастыря нижайший послушник, Казанской Духовной Академии бакалавр
Григорий Елисеев". Этот тон возмущал Бенни, и мне кажется, что такое
посвящение в самом деле довольно любопытно как для современников автора,
так, особенно, для будущего историка литературы нашего времени, который по
достоинству оценит искренность литературных трудов этого любопытного
писателя и прозорливость "снисхождения, одобрявшего недостоинства
трудившегося". (Прим. автора.)). Но что уже совсем срезало Бенни, так это
некоторые стихотворения столь известного поэта Николая Алексеевича
Некрасова. Я говорю о тщательно изъятой Некрасовым из продажи книжечке,
носящей заглавие "Мечты и звуки". Я уберег у себя эту редкость нынешнего
времени, и Бенни переварить не мог этой книги и негодовал за стихи, впрочем
еще не особенно несогласные с позднейшими мечтами и звуками г-на Некрасова.
Таково, например, там стихотворение, в котором г-н Некрасов внушал, что:
От жажды знанья плод не сладок!
О, не кичись, средь гордых дум,
Толпой бессмысленных догадок,
Мудрец: без бога прах твой ум!
Поэт, советуя "мудрецу" не упорствовать и не изнурять себя науками,
пел:
Не жди, не мучься, не греши;
С мольбой возьмись за труд по силе,
Путь к знаньям верой освяти
И с этим факелом к могиле,
Всего отгадчице, гряди.
Поучая "мудреца" идти этою дорогою, г-н Некрасов был строг я сурово
наказывал "мудрецу" даже не любить людей, которые думали бы иначе идти к
"отгадчице":
И разлюби родного сына
За отступленье от творца!
Поэтической просьбы же г-на Некрасова к графу Михаилу Николаевичу
Муравьеву, когда поэт боялся, чтобы граф не был слаб, и умолял его "не
щадить виновных", Артур Бенни не дождался, да и, по правде сказать, с него
уже довольно было того, что бог судил ему слышать и видеть.
Бенни во всей этой нечистой игре с передержкой мыслей не мог понять
ничего, да и укорим ли мы в этом его, чужеродца, если только вспомним, что
наши коренные и умные русские люди, как, - например, поэт Щербина, тогда до
того терялись, что не знали уже, что оберегать и над чем потешаться?
Припомним только, что считал смешным и "