рзанным
лакеем в комнату действительно засматривали жандарм, квартальный и три
головы в скобку, за которыми еще виднелись три или четыре головы,
остриженные по-солдатски.
Лакей внес свечу, осмотрелся и еще раз спросил, что тут такое
случилось. Бенни, сохраняя все наружное спокойствие, рассказал, что тут
ничего особенного не было; что его товарищ просто свалился сонный с дивана,
зацепил скатерть и поронял все, что было на столе.
Ответ этот показался всем совершенно удовлетворительным.
Лакей начал убирать валявшиеся на столе вещи; жандарм, с окружавшими
его, посмотрел еще одну минуту в комнату и отошел, сказав бывшим при нем
людям, что это не их дело. Лакей, которого Бенни спросил о причине появления
здесь жандарма и полицейских, объявил, что это комиссия, которая ищет
каких-то двух приехавших на ярмарку петербургских мошенников, - тем вся эта
передряга и окончилась, и Бенни с Ничипоренкою остались спокойно досыпать
свою ночь.
Но Ничипоренко вовсе уже не расположен быть спать: напротив, сон теперь
более чем когда-нибудь был далек от его глаз.
Чуть только лакей скрылся за дверью, Ничипоренко запер эти двери и, не
вынимая ключа из замочной скважины, подпрыгнул к Бенни.
- Нам остается, может быть, всего две минуты, пока нас узнают, и эти
две минуты мы должны употребить на то, чтобы сжечь наш "Колокол".
С этим Ничипоренко схватил спички и присел перед печкою. Он трясся как
в лихорадке и решительно не мог слушать никаких убеждений Бенни,
доказывавшего ему, что появление комиссии в коридоре, по всем вероятиям,
действительно должно быть не что иное, как случайность, и что "Колокол" жечь
не из-за чего, тем более что печная труба вверху может быть закрыта, что
печка станет дымить, взойдут люди, и тогда непременно родится подозрение,
что они жгли что-нибудь недозволенное. Ничипоренко не послушался. Он только
шепнул тихо на ухо Бенни:
- Молчите! вы ведь ничего не знаете, а я сегодня оставлял "Колокол" под
подушками дрожек у извозчиков и дал десять нумеров одному полицейскому.
- Полицейскому! - воскликнул Бенни.
- Да, полицейскому; но это все пустяки, он хороший человек; я и в
Петербурге очень много полицейским давал, - да еще каким!., это ничего, -
между ними тоже есть славные ребята, - и с этим Ничипоренко опять кинулся к
печи и безжалостно зажег те самые заграничные листы, которые с такою
тщательностию и серьезностию транспортировал на себе из Англии в Россию
Бенни. Труба, однако, к счастию предпринимателей, была открыта, и кипа
"Колокола" сгорела благополучно.
Ничипоренко перемешал концом бенниевского дождевого зонтика пепел и
сказал:
- Ну, вот теперь просим покорно хоть и комиссию.
Комиссия к ним, впрочем, не пришла, она поступила как гоголевские
крысы: "понюхала и пошла прочь", и Бенни с Ничипоренком провели остаток ночи
благополучно.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
За утренним чаем предприниматели были невеселы и неразговорчивы: они
пили свой чай молча и не говоря друг с другом. Ничипоренко чувствовал, что
Бенни не может питать никакого уважения ни к его революционным убеждениям,
ни к его поведению, и он в этом не ошибался. Чтобы вывести Бенни на
какой-нибудь разговор, он спросил его:
- А вы думаете, что это невозможно - давать "Колокол" полицейским? Я
знаю жандармов таких, которые Герцену мате
лакеем в комнату действительно засматривали жандарм, квартальный и три
головы в скобку, за которыми еще виднелись три или четыре головы,
остриженные по-солдатски.
Лакей внес свечу, осмотрелся и еще раз спросил, что тут такое
случилось. Бенни, сохраняя все наружное спокойствие, рассказал, что тут
ничего особенного не было; что его товарищ просто свалился сонный с дивана,
зацепил скатерть и поронял все, что было на столе.
Ответ этот показался всем совершенно удовлетворительным.
Лакей начал убирать валявшиеся на столе вещи; жандарм, с окружавшими
его, посмотрел еще одну минуту в комнату и отошел, сказав бывшим при нем
людям, что это не их дело. Лакей, которого Бенни спросил о причине появления
здесь жандарма и полицейских, объявил, что это комиссия, которая ищет
каких-то двух приехавших на ярмарку петербургских мошенников, - тем вся эта
передряга и окончилась, и Бенни с Ничипоренкою остались спокойно досыпать
свою ночь.
Но Ничипоренко вовсе уже не расположен быть спать: напротив, сон теперь
более чем когда-нибудь был далек от его глаз.
Чуть только лакей скрылся за дверью, Ничипоренко запер эти двери и, не
вынимая ключа из замочной скважины, подпрыгнул к Бенни.
- Нам остается, может быть, всего две минуты, пока нас узнают, и эти
две минуты мы должны употребить на то, чтобы сжечь наш "Колокол".
С этим Ничипоренко схватил спички и присел перед печкою. Он трясся как
в лихорадке и решительно не мог слушать никаких убеждений Бенни,
доказывавшего ему, что появление комиссии в коридоре, по всем вероятиям,
действительно должно быть не что иное, как случайность, и что "Колокол" жечь
не из-за чего, тем более что печная труба вверху может быть закрыта, что
печка станет дымить, взойдут люди, и тогда непременно родится подозрение,
что они жгли что-нибудь недозволенное. Ничипоренко не послушался. Он только
шепнул тихо на ухо Бенни:
- Молчите! вы ведь ничего не знаете, а я сегодня оставлял "Колокол" под
подушками дрожек у извозчиков и дал десять нумеров одному полицейскому.
- Полицейскому! - воскликнул Бенни.
- Да, полицейскому; но это все пустяки, он хороший человек; я и в
Петербурге очень много полицейским давал, - да еще каким!., это ничего, -
между ними тоже есть славные ребята, - и с этим Ничипоренко опять кинулся к
печи и безжалостно зажег те самые заграничные листы, которые с такою
тщательностию и серьезностию транспортировал на себе из Англии в Россию
Бенни. Труба, однако, к счастию предпринимателей, была открыта, и кипа
"Колокола" сгорела благополучно.
Ничипоренко перемешал концом бенниевского дождевого зонтика пепел и
сказал:
- Ну, вот теперь просим покорно хоть и комиссию.
Комиссия к ним, впрочем, не пришла, она поступила как гоголевские
крысы: "понюхала и пошла прочь", и Бенни с Ничипоренком провели остаток ночи
благополучно.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
За утренним чаем предприниматели были невеселы и неразговорчивы: они
пили свой чай молча и не говоря друг с другом. Ничипоренко чувствовал, что
Бенни не может питать никакого уважения ни к его революционным убеждениям,
ни к его поведению, и он в этом не ошибался. Чтобы вывести Бенни на
какой-нибудь разговор, он спросил его:
- А вы думаете, что это невозможно - давать "Колокол" полицейским? Я
знаю жандармов таких, которые Герцену мате