льзывала мимо кармана.
- Я положу вам в карман, - сказал Бенни, протягивая руку к билету, но
тот вдруг неожиданно вскрикнул: "Пошел прочь!", быстро отдернул у Бенни свою
руку и, не удержавшись на ногах, тяжело шлепнулся во весь рост о землю и
лежал как сырой конопляный сноп.
Бенни решительно не знал, что ему предпринять с этим дорогим человеком:
оставить его здесь, где он лежит, - его могут раздавить; оттащить его назад
и снова приставить к стене, - с него снимут ночью и сапоги и последнюю
одежду. К тому же мужик теперь охал и жалостно стонал.
Бенни нагнулся к его лицу и сквозь сумрак ночи, к которому в это время
уже достаточно пригляделись его глаза, увидел на лице мужика печать
серьезности, которою выражается только-что ощущенное страдание.
- Вы расшиблись? - спросил Бенни.
- В печенях.. - отвечал мужик.
- Больно?
- Больно, - отойди, больно.
- Ты расшибся? - спросил Ничипоренко.
- Поди прочь, - расшибся.
Ничипоренко объявил, что теперь нечего размышлять; что больше здесь
стоять невозможно; что, черт его знает, он, этот мужик, может издохнуть, а
не издохнет, так кто-нибудь как на грех подойдет и скажет, что они его убили
и ограбили.
Бенни был другого мнения; он находил, что это и прекрасно, если их
возьмут в полицию, потому что им, при правоте их, нетрудно будет
оправдаться; но зато там и этот мужик тоже найдет себе защиту.
- Ну да, защиту! - Как же, ведь это небось вам Англия здесь, чтобы
находить в полиции защиту! - заговорил, вспыхнув и суетясь, Ничипоренко. -
Так вот сейчас палочку из-под сюртука вынет - фить - и оправдал... Вы это
забудьте про вашу палочку, она в Лондоне осталась, а вы тут в России. У нас
с полициею не судятся; а полу от кафтана режут, если она схватит, да уходят.
- Я ни от какой полиции не побегу. У меня краденых вещей нет.
- Зато у нас с вами полтора пуда "Колокола" в номере заперто.
- Полтора фунта разве, - заметил Бенни.
- Довольно полтора золотника, чтобы отсюда прямо да в крепость.
Младший же брат, над разбитыми печенями которого происходил теперь спор
в это время, отложив всякое житейское попечение, захрапел.
Положение предпринимателей становилось все труднее и труднее, каждый из
них горячился, и, возражая друг другу, они дошли до того, что Ничипоренко
сказал Бенни, что он рассуждает "как либерал, филантроп и трус", а Бенни
отвечал Ничипоренке, что он не хочет ставить его суждений выше болтовни
революционных шарлатанов и дураков.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Оставалось очень немного до того, чтобы им совсем переплюнуться через
спящего младшего брата, как счастливый случай вступился за предпринимателей.
Сверху спуска слегка застучало, - громче, громче и, наконец; совсем стало
слышно, что это едет экипаж не массивный, не веский, не карета и не коляска,
а легкий извозчичий экипажец.
- Вот если это пустой экипаж, и спор весь кончен, - сказал Бенни, - я
найму кучера отвезть этого человека, и пойдемте домой.
Ничипоренко не возражал и был очень доволен, лишь бы уйти.
Он даже вызвался сам остановить извозчика и вышел для этого на середину
дороги.
Спускавшийся экипаж действительно принадлежал городскому извозчику,
возвращавшемуся порожняком домой.
Ничипоренко дал извозчику поравняться с собою и выступил к нему в своем
длинном пальмерстоне и островерхой гарибальдийской шляп
- Я положу вам в карман, - сказал Бенни, протягивая руку к билету, но
тот вдруг неожиданно вскрикнул: "Пошел прочь!", быстро отдернул у Бенни свою
руку и, не удержавшись на ногах, тяжело шлепнулся во весь рост о землю и
лежал как сырой конопляный сноп.
Бенни решительно не знал, что ему предпринять с этим дорогим человеком:
оставить его здесь, где он лежит, - его могут раздавить; оттащить его назад
и снова приставить к стене, - с него снимут ночью и сапоги и последнюю
одежду. К тому же мужик теперь охал и жалостно стонал.
Бенни нагнулся к его лицу и сквозь сумрак ночи, к которому в это время
уже достаточно пригляделись его глаза, увидел на лице мужика печать
серьезности, которою выражается только-что ощущенное страдание.
- Вы расшиблись? - спросил Бенни.
- В печенях.. - отвечал мужик.
- Больно?
- Больно, - отойди, больно.
- Ты расшибся? - спросил Ничипоренко.
- Поди прочь, - расшибся.
Ничипоренко объявил, что теперь нечего размышлять; что больше здесь
стоять невозможно; что, черт его знает, он, этот мужик, может издохнуть, а
не издохнет, так кто-нибудь как на грех подойдет и скажет, что они его убили
и ограбили.
Бенни был другого мнения; он находил, что это и прекрасно, если их
возьмут в полицию, потому что им, при правоте их, нетрудно будет
оправдаться; но зато там и этот мужик тоже найдет себе защиту.
- Ну да, защиту! - Как же, ведь это небось вам Англия здесь, чтобы
находить в полиции защиту! - заговорил, вспыхнув и суетясь, Ничипоренко. -
Так вот сейчас палочку из-под сюртука вынет - фить - и оправдал... Вы это
забудьте про вашу палочку, она в Лондоне осталась, а вы тут в России. У нас
с полициею не судятся; а полу от кафтана режут, если она схватит, да уходят.
- Я ни от какой полиции не побегу. У меня краденых вещей нет.
- Зато у нас с вами полтора пуда "Колокола" в номере заперто.
- Полтора фунта разве, - заметил Бенни.
- Довольно полтора золотника, чтобы отсюда прямо да в крепость.
Младший же брат, над разбитыми печенями которого происходил теперь спор
в это время, отложив всякое житейское попечение, захрапел.
Положение предпринимателей становилось все труднее и труднее, каждый из
них горячился, и, возражая друг другу, они дошли до того, что Ничипоренко
сказал Бенни, что он рассуждает "как либерал, филантроп и трус", а Бенни
отвечал Ничипоренке, что он не хочет ставить его суждений выше болтовни
революционных шарлатанов и дураков.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Оставалось очень немного до того, чтобы им совсем переплюнуться через
спящего младшего брата, как счастливый случай вступился за предпринимателей.
Сверху спуска слегка застучало, - громче, громче и, наконец; совсем стало
слышно, что это едет экипаж не массивный, не веский, не карета и не коляска,
а легкий извозчичий экипажец.
- Вот если это пустой экипаж, и спор весь кончен, - сказал Бенни, - я
найму кучера отвезть этого человека, и пойдемте домой.
Ничипоренко не возражал и был очень доволен, лишь бы уйти.
Он даже вызвался сам остановить извозчика и вышел для этого на середину
дороги.
Спускавшийся экипаж действительно принадлежал городскому извозчику,
возвращавшемуся порожняком домой.
Ничипоренко дал извозчику поравняться с собою и выступил к нему в своем
длинном пальмерстоне и островерхой гарибальдийской шляп