ожение, в какое поставлен
был я. Я был жалок самому себе и самого себя ненавидел; но возвращаться не
хотел. Меня словно что-то роковое неодолимо тянуло в Россию.
Возвращаться назад, в Лондон, Бенни, кроме того, казалось чрезвычайно
смешным и даже невозможным, да и к тому же, как сказано, он хотел видеть
Россию. Теперь посмотреть Россию ему казалось даже еще необходимее, потому
что ему хотелось удостовериться: много ли в России сибирских купцов, вроде
его дорожного спутника, и познакомиться с теми лучшими петербургскими
людьми, из которых он с одними встречался у Герцена, а о других много слышал
как о людях развитых, серьезных, умных и держащих в своих руках все нити
русской социально-демократической революции. Стало быть, стоит доехать в
Петербург, сойтись с этими людьми, и снова можно попасть другим путем в то
же самое дело. Бенни так решил и с остатками своих деньжонок махнул из
Берлина в Россию участвовать в здешней социально-демократической революции.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Люди, к которым Бенни явился в Петербурге, спервоначала очень
обрадовались такому гостю. Свел Бенни с этой партиею некто умерший под
арестом в крепости акцизный чиновник Ничипоренко, а к Ничипоренке Бенни
явился потому, что знал об этом жалком и в то же время роковом человеке от
В. И. Кельсиева, с которым Ничипоренко был товарищ по воспитанию в
петербургском коммерческом училище и поддерживал перепискою с ним
непрерывные сношения. Здешние молодцы (теперь уже одни старцы, а другие
покойники), с которыми Ничипоренко свел Бенни, приютили его и без меры
радовались, что к ним прибыл "герценовский эмиссар". Другого имени Бенни не
было, и отсюда он так и пошел герценовским послом, пока потом теми же самыми
людьми был объявлен шпионом.
Бенни до самой последней минуты утверждал, что он никогда и нигде не
выдавал себя за герценовского посла, и не знает, кто первый выпустил этот
слух; но, с другой стороны, утверждалось, что он будто когда-то называл себя
этим титулом, и это было поводом ко многим неприятностям для горячего и
легкомысленного юноши (Бенни впоследствии два раза писал Герцену и просил
его вступиться за него и оправдать его, но Герцен этого не сделал. Почему?
Бенни говорил, что Герцен не хотел нарушать согласия в здешних кружках, и
это было источником многих горестнейших для Бенни минут).
Но вот и здесь, в Петербурге, с Бенни открылась та же забота, что была
с ним в Лондоне: эмиссару надо дать занятие, достойное герценовского посла:
надо было показать ему, что вся русская революция, о которой тогда били
тревогу за границею, тут уже совсем на мази, что все здесь и ключом кипит и
огнем горит и что еще денек-другой, да и "заутро бой!" А между тем дел-то,
собственно говоря, как известно, не было почато никаких, да и никто не знал,
как их еще и починают. Знали, что во время революций люди сходятся на
площадях, и вздумают: "может быть, и нам бы на площадь?" и согласятся
сойтись на площадь. А как опять это администрировать, чтобы сойтися на
площадь, даже и об этом не было ни у кого ни малейшего понятия.
Все, что умели делать тогдашние революционеры, заключалось разве в том,
чтобы, едучи с извозчиком, наговорить ему, сколь много стоит армия или чего
стоят дворцы; или же дать солдатику почитать "Колокол". Больше же никто
ничего не умел делать, чем вполне и об
был я. Я был жалок самому себе и самого себя ненавидел; но возвращаться не
хотел. Меня словно что-то роковое неодолимо тянуло в Россию.
Возвращаться назад, в Лондон, Бенни, кроме того, казалось чрезвычайно
смешным и даже невозможным, да и к тому же, как сказано, он хотел видеть
Россию. Теперь посмотреть Россию ему казалось даже еще необходимее, потому
что ему хотелось удостовериться: много ли в России сибирских купцов, вроде
его дорожного спутника, и познакомиться с теми лучшими петербургскими
людьми, из которых он с одними встречался у Герцена, а о других много слышал
как о людях развитых, серьезных, умных и держащих в своих руках все нити
русской социально-демократической революции. Стало быть, стоит доехать в
Петербург, сойтись с этими людьми, и снова можно попасть другим путем в то
же самое дело. Бенни так решил и с остатками своих деньжонок махнул из
Берлина в Россию участвовать в здешней социально-демократической революции.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Люди, к которым Бенни явился в Петербурге, спервоначала очень
обрадовались такому гостю. Свел Бенни с этой партиею некто умерший под
арестом в крепости акцизный чиновник Ничипоренко, а к Ничипоренке Бенни
явился потому, что знал об этом жалком и в то же время роковом человеке от
В. И. Кельсиева, с которым Ничипоренко был товарищ по воспитанию в
петербургском коммерческом училище и поддерживал перепискою с ним
непрерывные сношения. Здешние молодцы (теперь уже одни старцы, а другие
покойники), с которыми Ничипоренко свел Бенни, приютили его и без меры
радовались, что к ним прибыл "герценовский эмиссар". Другого имени Бенни не
было, и отсюда он так и пошел герценовским послом, пока потом теми же самыми
людьми был объявлен шпионом.
Бенни до самой последней минуты утверждал, что он никогда и нигде не
выдавал себя за герценовского посла, и не знает, кто первый выпустил этот
слух; но, с другой стороны, утверждалось, что он будто когда-то называл себя
этим титулом, и это было поводом ко многим неприятностям для горячего и
легкомысленного юноши (Бенни впоследствии два раза писал Герцену и просил
его вступиться за него и оправдать его, но Герцен этого не сделал. Почему?
Бенни говорил, что Герцен не хотел нарушать согласия в здешних кружках, и
это было источником многих горестнейших для Бенни минут).
Но вот и здесь, в Петербурге, с Бенни открылась та же забота, что была
с ним в Лондоне: эмиссару надо дать занятие, достойное герценовского посла:
надо было показать ему, что вся русская революция, о которой тогда били
тревогу за границею, тут уже совсем на мази, что все здесь и ключом кипит и
огнем горит и что еще денек-другой, да и "заутро бой!" А между тем дел-то,
собственно говоря, как известно, не было почато никаких, да и никто не знал,
как их еще и починают. Знали, что во время революций люди сходятся на
площадях, и вздумают: "может быть, и нам бы на площадь?" и согласятся
сойтись на площадь. А как опять это администрировать, чтобы сойтися на
площадь, даже и об этом не было ни у кого ни малейшего понятия.
Все, что умели делать тогдашние революционеры, заключалось разве в том,
чтобы, едучи с извозчиком, наговорить ему, сколь много стоит армия или чего
стоят дворцы; или же дать солдатику почитать "Колокол". Больше же никто
ничего не умел делать, чем вполне и об