настоящих охотников столь рьяно и безрассчетно искать смерти за мужицкую
Русь не находилось, или по крайней мере они не выступали. Тогда еще только
говорили, а ничего не делали. (Поездки в Норвегию Герцена-сына и Бакунина,
равно как и приезд в Россию Василия Кельсиева с паспортом турецкого
подданного Янини - все это дела дней позднейших.) В то же время, которого
это касается, опять повторяю, в Лондоне только говорили о революциях да
писали, а к делам вовсе не приступали. Нетерпеливого юношу Бенни это
чрезвычайно огорчало: он становился беспокоен, назойлив, рвался и
напрашивался на дело. Он вообще был не из говорунов и фразерства терпеть не
мог, а потому, чтобы избавиться от его порывов к делу, его непременно надо
было или пускать в ход, или скорее вовсе с рук спустить. Можно полагать, что
Бенни своею пылкостью и назойливостью начал надоедать своим русским
лондонским друзьям, но сам он, тогда нетерпеливо ожидая похода на Россию,
ничего этого не замечал. Он только томился перед вопросами: "когда же?" и
"скоро ли?" Но те, к кому приступал он с этими вопросами, спешили потихоньку
и только ораторствовали в интимных беседах и на больших выходах. Эта
медлительность и равнодушие лондонских революционных зачинщиков повергала
Бенни в отчаяние. Он тем больше кипятился, что в это время в России
правительство уже освободило крестьян с земельными наделами, задумало дать
гласный суд и ввести другие реформы, при которых доказывать русским людям
настоятельную необходимость революции становилось день ото дня все труднее и
труднее. В это время, как нарочно и как на горе Бенни, подвернулся следующий
незначительный случай. Один русский сибирский купец прибыл по своим торговым
делам в Лондон. (Имя его - секрет Полишинеля.) Проездом через Париж он там
схороводился кое с кем из русских распространителей "Колокола", разболтался
с ними, разлиберальничался и, столкнувшись потом с ними в Лондоне, где они
желали представиться Герцену, он и сам ощутил в себе потребность исполнить
эту церемонию. Представившись Герцену, заезжий сибиряк познакомился через
него с прочими людьми лондонской революционной семьи, собиравшейся у Герцена
при его больших выходах. В числе этих новых знакомств сибирского гостя
оказался и Артур Бенни. Увлекшись заманчивостью своего нового положения и
находясь под обаянием ласк самого Герцена (чем тогда дорожили и не такие
люди), сибирский купец на время позабыл, что он приехал в Лондон, как
говорится, "по своим делам", а вовсе не для того, чтобы вертеться около г-на
Герцена. Он начал добродушно лисить перед всеми людьми герценовского кружка
и, с свойственною русскому человеку лукавинкой, сейчас смекнул, как ему
здесь держать себя, чтобы на него глядели получше. Он стал говорить, что
прибыл в Лондон именно с тем единственно, чтобы завязать здесь с самим
Александром Ивановичем и с его верными людьми хорошие и прочные связи на
жизнь и на смерть и затем, уехав в Сибирь, служить оттуда, из дома, тому
самому делу, которому они служат здесь, в Лондоне. "Дескать, поручите мне
что вам угодно: перепечатывать ли там, в Сибири, герценовский "Колокол", -
будем "Колокол" перепечатывать; или издавать прокламации, каких потребуют
обстоятельства, и на это, говорит, готов: прокламации будем издавать".
Одним словом, готов человек вести в Сибири социально-демократиче