енни был ребенок очень нежный, впечатлительный и способный увлекаться
до бесконечности. В то самое время, когда им овладевало негодование на своих
товарищей-мальчиков за их высокомерие с простолюдинами, рядом с этим в его
нежную душу западало безграничное сожаление к самим этим простолюдинам,
которые силою обстоятельств поставлены были в необходимость переносить
господское высокомерие. Что это за сила обстоятельств? - рабство и бедность,
- бедность рабства и рабство бедности. (Так решило себе дитя.) Кто же создал
такое положение? Для кого оно выгодно? Для кого оно нужно? Кто может желать
его сохранения? Виновниками такого положения выходили, разумеется, помещики
и вообще капиталисты. Нежное и восприимчивое дитя, дойдя путем своих
размышлений до такого решения, нашло в своем детском сердце для людей,
создавших такое положение другим людям, место непримиримой вражде, и с тех
пор в ребенке росли все необходимые Задатки для того, чтобы из него под
известными влияниями со временем мог создаться настоящий, искренний и
ревностный демократ и социалист.
Обстоятельства этому благоприятствовали.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В то самое время, когда Артур Бенни, соболезнуя своим отроческим
сердцем о неравномерности распределения на земле прав и богатств, ломая себе
голову над изобретением таких форм общежития, при которых бы возмущавшая его
неравномерность не могла иметь места, - в Польше стояло много русских войск,
и один полк или один отряд их был расположен в Пиотркове. Несколько солдат
из этого отряда квартировали в том самом доме, где жил ученик Артур Бенни.
Случилось так, что когда он, вообще чуждавшийся в то время своих товарищей,
сидел однажды на дворе, где играли его сверстники, на этот же двор выполз
подышать воздухом какой-то больной русский солдат и лег на солнышке, на куче
сваленных на дворе бревен. Расшалившиеся польские мальчики, товарищи Бенни,
заметив обессиленного больного русского солдата, стали кидать в него мячом.
Мальчики делали это как будто не нарочно; но Бенни знал, что они это делают
с умыслом, чтобы досаждать больному. Благовоспитанному сыну томашовского
пастора такой поступок представился крайне неблагородным. Бенни не вытерпел
и сказал товарищам, что они поступают дурно и "не по-рыцарски". Мальчики
отвечали ему, что он сам уж za Nadto rycerz (чересчур рыцарь), что он, как
поляк, не должен поступать по-рыцарски с москалем.
- А я, - рассказывал, смеясь, Бенни, - полный в то время прочитанных
мною повестей о славных рыцарях и великих людях древних и новых времен,
всегда поставлял себе задачею подражать этим людям. У нас, в нашем
томашовском саду, были и свои замки, и свои рыцарские уставы, и все мы,
братья, были "рыцари", а сестры наши дамы. Поэтому, привыкнув дорожить
"рыцарством", я вспылил, что будто можно быть "рыцарем чересчур". Мне этот
солдат, из-за которого началось дело, конечно, был совсем чужой человек по
всему; но тут я вдруг просто полюбил его. "Москаль не стоит сожаления"...
Мне сейчас же припомнилась известная американка, которая сказала, что если
хотя три человека будут осуждены на вечное мучение в аду, то она будет
просить, чтобы она была четвертая, и я, почти не помня себя от гнева,
ответил, что если, будучи поляком, нельзя быть рыцарем, то я лучше не хочу
быть и поляком...
- Впрочем, - продолжал Бенни, - я и успокоясь не чувст
до бесконечности. В то самое время, когда им овладевало негодование на своих
товарищей-мальчиков за их высокомерие с простолюдинами, рядом с этим в его
нежную душу западало безграничное сожаление к самим этим простолюдинам,
которые силою обстоятельств поставлены были в необходимость переносить
господское высокомерие. Что это за сила обстоятельств? - рабство и бедность,
- бедность рабства и рабство бедности. (Так решило себе дитя.) Кто же создал
такое положение? Для кого оно выгодно? Для кого оно нужно? Кто может желать
его сохранения? Виновниками такого положения выходили, разумеется, помещики
и вообще капиталисты. Нежное и восприимчивое дитя, дойдя путем своих
размышлений до такого решения, нашло в своем детском сердце для людей,
создавших такое положение другим людям, место непримиримой вражде, и с тех
пор в ребенке росли все необходимые Задатки для того, чтобы из него под
известными влияниями со временем мог создаться настоящий, искренний и
ревностный демократ и социалист.
Обстоятельства этому благоприятствовали.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В то самое время, когда Артур Бенни, соболезнуя своим отроческим
сердцем о неравномерности распределения на земле прав и богатств, ломая себе
голову над изобретением таких форм общежития, при которых бы возмущавшая его
неравномерность не могла иметь места, - в Польше стояло много русских войск,
и один полк или один отряд их был расположен в Пиотркове. Несколько солдат
из этого отряда квартировали в том самом доме, где жил ученик Артур Бенни.
Случилось так, что когда он, вообще чуждавшийся в то время своих товарищей,
сидел однажды на дворе, где играли его сверстники, на этот же двор выполз
подышать воздухом какой-то больной русский солдат и лег на солнышке, на куче
сваленных на дворе бревен. Расшалившиеся польские мальчики, товарищи Бенни,
заметив обессиленного больного русского солдата, стали кидать в него мячом.
Мальчики делали это как будто не нарочно; но Бенни знал, что они это делают
с умыслом, чтобы досаждать больному. Благовоспитанному сыну томашовского
пастора такой поступок представился крайне неблагородным. Бенни не вытерпел
и сказал товарищам, что они поступают дурно и "не по-рыцарски". Мальчики
отвечали ему, что он сам уж za Nadto rycerz (чересчур рыцарь), что он, как
поляк, не должен поступать по-рыцарски с москалем.
- А я, - рассказывал, смеясь, Бенни, - полный в то время прочитанных
мною повестей о славных рыцарях и великих людях древних и новых времен,
всегда поставлял себе задачею подражать этим людям. У нас, в нашем
томашовском саду, были и свои замки, и свои рыцарские уставы, и все мы,
братья, были "рыцари", а сестры наши дамы. Поэтому, привыкнув дорожить
"рыцарством", я вспылил, что будто можно быть "рыцарем чересчур". Мне этот
солдат, из-за которого началось дело, конечно, был совсем чужой человек по
всему; но тут я вдруг просто полюбил его. "Москаль не стоит сожаления"...
Мне сейчас же припомнилась известная американка, которая сказала, что если
хотя три человека будут осуждены на вечное мучение в аду, то она будет
просить, чтобы она была четвертая, и я, почти не помня себя от гнева,
ответил, что если, будучи поляком, нельзя быть рыцарем, то я лучше не хочу
быть и поляком...
- Впрочем, - продолжал Бенни, - я и успокоясь не чувст