вовал особенной
опрометчивости в этом ответе. После мне только было досадно, что я оскорбил
национальное чувство моих товарищей, но сам для себя я не чувствовал никакой
неловкости от того, что отрекся быть поляком. Я, напротив, был очень рад
почувствовать после этой сцены, что я не имею решительно никаких
национальных пристрастий и что у меня нет никакого отечества - что для меня
просто милы и дороги люди, - что я люблю все скорбящее и бедствующее
человечество.
Таким образом, юный демократ и социалист отыскал в себе и еще одно
новое свойство, пригодное для воспитания в нем совершеннейших
социалистических симпатий: он был космополит, и (что всего реже) Бенни был
космополит самый искренний, а не напускной, до первой кости. Да и
удивительно ли было ему чувствовать себя космополитом? Отец Бенни (известный
гебраист) жил в земле чужой, и родство у Бенни по мужской линии было
еврейское; мать его была англичанка, не знавшая и даже, кажется, не
изучавшая языка той страны, где ей довелось жить; он сам родился в Польше,
стране, подвластной России и ненавидящей ее, - какое, в самом деле, могло
быть отечество у такого, так сказать, беспочвенного гостя земли? Ему всего
легче было чувствовать себя гражданином вселенной, - он так себя и
чувствовал.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Усвоив себе эти чувства, Бенни не стал скрывать их от своих польских
товарищей и, в доказательство своего равнодушия к патриотической польской
нетерпимости, часто ходил беседовать с квартировавшими с ним на одном дворе
русскими солдатами. От одного из этих солдат он узнал, что в России есть
такая вещь, как общинное владение землею у вольных крестьян. Бенни это
поразило! Та форма общежития, о которой он мечтал и которую собирался
отыскивать, была уже открыта простыми людьми, и людьми той национальности,
которую вокруг него все не уважали, называли варварскою и всячески ее
порочили и осуждали. За что же осуждать такой народ, который любит и
удерживает такие, как находил мальчик, беспримерно хорошие учреждения?
Бенни, напротив, почувствовал с этого времени симпатию к России и весь
предался изучению русского языка и русской истории.
- В классе надо мною за это смеялись, - говорил покойник, - и даже
строго осуждали мое внимание к России; но дома, приезжая на каникулы, я весь
отдавался моему любимому чтению об этой стране с таким восхитительным
земельным устройством.
Таким образом, при беспрерывном чтении, Бенни дочитался до более ясных
определений русской круговой поруки, общины и артели (которыми, здесь можно
кстати сказать, покойный всегда бредил, идеализировал их и никогда не
понимал их как следует).
- Не знаю, - говорил Бенни, - и не помню, что за критический взгляд
проводился на эти формы русской жизни теми заграничными писателями, у
которых я все это вычитал; но помню, что и артель, и община, и круговая
порука мне нравились все более и более, и я, с одной стороны, сгорал
нетерпением увидать, как живут люди в общине и в артели, а с другой -
приходил в отчаяние, как честные люди всего мира не видят преимуществ такого
устройства перед всякими иными организациями? Я был твердо убежден, что
русская община со временем будет понята и усвоена всем миром, и тогда на
свете будет конец пролетариату. Я решил и всегда п
опрометчивости в этом ответе. После мне только было досадно, что я оскорбил
национальное чувство моих товарищей, но сам для себя я не чувствовал никакой
неловкости от того, что отрекся быть поляком. Я, напротив, был очень рад
почувствовать после этой сцены, что я не имею решительно никаких
национальных пристрастий и что у меня нет никакого отечества - что для меня
просто милы и дороги люди, - что я люблю все скорбящее и бедствующее
человечество.
Таким образом, юный демократ и социалист отыскал в себе и еще одно
новое свойство, пригодное для воспитания в нем совершеннейших
социалистических симпатий: он был космополит, и (что всего реже) Бенни был
космополит самый искренний, а не напускной, до первой кости. Да и
удивительно ли было ему чувствовать себя космополитом? Отец Бенни (известный
гебраист) жил в земле чужой, и родство у Бенни по мужской линии было
еврейское; мать его была англичанка, не знавшая и даже, кажется, не
изучавшая языка той страны, где ей довелось жить; он сам родился в Польше,
стране, подвластной России и ненавидящей ее, - какое, в самом деле, могло
быть отечество у такого, так сказать, беспочвенного гостя земли? Ему всего
легче было чувствовать себя гражданином вселенной, - он так себя и
чувствовал.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Усвоив себе эти чувства, Бенни не стал скрывать их от своих польских
товарищей и, в доказательство своего равнодушия к патриотической польской
нетерпимости, часто ходил беседовать с квартировавшими с ним на одном дворе
русскими солдатами. От одного из этих солдат он узнал, что в России есть
такая вещь, как общинное владение землею у вольных крестьян. Бенни это
поразило! Та форма общежития, о которой он мечтал и которую собирался
отыскивать, была уже открыта простыми людьми, и людьми той национальности,
которую вокруг него все не уважали, называли варварскою и всячески ее
порочили и осуждали. За что же осуждать такой народ, который любит и
удерживает такие, как находил мальчик, беспримерно хорошие учреждения?
Бенни, напротив, почувствовал с этого времени симпатию к России и весь
предался изучению русского языка и русской истории.
- В классе надо мною за это смеялись, - говорил покойник, - и даже
строго осуждали мое внимание к России; но дома, приезжая на каникулы, я весь
отдавался моему любимому чтению об этой стране с таким восхитительным
земельным устройством.
Таким образом, при беспрерывном чтении, Бенни дочитался до более ясных
определений русской круговой поруки, общины и артели (которыми, здесь можно
кстати сказать, покойный всегда бредил, идеализировал их и никогда не
понимал их как следует).
- Не знаю, - говорил Бенни, - и не помню, что за критический взгляд
проводился на эти формы русской жизни теми заграничными писателями, у
которых я все это вычитал; но помню, что и артель, и община, и круговая
порука мне нравились все более и более, и я, с одной стороны, сгорал
нетерпением увидать, как живут люди в общине и в артели, а с другой -
приходил в отчаяние, как честные люди всего мира не видят преимуществ такого
устройства перед всякими иными организациями? Я был твердо убежден, что
русская община со временем будет понята и усвоена всем миром, и тогда на
свете будет конец пролетариату. Я решил и всегда п