не без тебя будет".
"Да никогда мы не уйдем от вас..."
"Не уйдешь?" Он тебя от меня не уведет?"
"Да ни за что, мама!"
Старуха так и заклохотала:
"Вот, вот! вот, - говорит, - опять ты всегда такая добрая... А он
добрый ли?"
"Он гораздо меня добрее, мама!"
"Почему же так?"
"Он смерти не боится".
"Ну... для чего же так... Пусть живет",
"Вам жаль его?"
А та заморгала и сквозь слезы говорит:
"Да!"
И опять обнялись, и обе заплакали.
Веришь, что даже мне, и то стало трогательно!
Аичка поддержала:
- Да и очень просто - растрогают!
- А Клавдинька-то и пошла тут матери не спеша и спокойно рассказывать:
какой у него брат был добрейшей души, и этот тоже - ко всем идет, ни с кем
не ссорится, ничего для себя не ищет и всем все прощает, и никого не боится,
и ничего ему и не надобно.
"Кроме тебя?"
А она законфузилась и отвечает:
"Мама!.. я его так уважаю... он меня научил жить... научил чувствовать
все, что людям больно... научил любить людей и их отца... и... и вот я...
вот я... счастлива навеки!"
"Ну, и пусть уж так... пусть. А только все-таки... зачем... ты так себя
допустила?"
"До чего, мама?"
"Да уж не будем лучше говорить. Пусть только будет ваша свадьба скорей
- я тогда опять успокоюсь... Я ведь тебе все простить готова... Это меня с
тобою только... люди расстраивают, сестра... да эта мать-переносица
Мартыниха".
"Бог с ней, мама: не сердитесь на нее - она несчастная".
"Нет, она мерзкая выдумщица... по всем домам бегает и новости
затевает... я ее выгоню..."
"Что вы, что вы, мама! Как можно кого-нибудь выгонять! Она бесприютная.
Вы лучше дайте ей дело какое-нибудь, чтобы она занятие имела, и не слушайте,
что она о ком-нибудь пересуживает. Она ведь не понимает, какое она зло
делает".
"Нет, понимает; они приступили ко мне с сестрой, что ты странная, и так
мне надоели, что и мне ты стала казаться странною. Что же делать, если я
такая слабая... Я поверила и послала ее приглашать, и от этой общей ажидации
сама еще хуже расстроилась".
"Все пройдет, мама".
"Ах, нет, мой друг... уж это, что с тобою сделалось, так это... не
пройдет".
Клавдинька на нее недоуменно смотрит.
"Я вас, - говорит, - не понимаю".
"Да я и не стану говорить, если тебе это неприятно, но я и о том думаю:
как же это он провидец, а его обманом в чужую карету - обмануть можно?"
"Ах, не станем, мама, спорить об этом!"
"Я ему хотела пятьсот рублей послать, а теперь пошлю завтра за
неприятность - тысячу".
"Посылайте больше, мама, - мне жаль его".
"Чего же его-то жаль?"
"Как же, мама... какое значение на себя взять: какая роль!.. Люди видят
его и теряют смысл... бегут и давят друг друга, как звери, и просят: денег..
денег!! Не ужасно ли это?"
"Ну, это мне все равно... только нехорошо, что теперь сплетни пойдут; а
я не люблю, кто о тебе дурно говорит. И зато вот я деверя Николая Иваныча,
какой он ни есть, и кутила и бабеляр, а я его уважаю, потому что он сам с
тобою в глаза спорится, а за глаза о тебе никому ничего позволить не хочет.
"Сейчас, говорит, прибью за нее!"
"Дядя добряк, мне жаль его, - он во тьме!"
"И для чего это все необыкновенное затеяли! У нас все было весь век по
обыкновенному: свой, бывало, придет и попоет, и закусит, и в карты поиграет,
и на все с
"Да никогда мы не уйдем от вас..."
"Не уйдешь?" Он тебя от меня не уведет?"
"Да ни за что, мама!"
Старуха так и заклохотала:
"Вот, вот! вот, - говорит, - опять ты всегда такая добрая... А он
добрый ли?"
"Он гораздо меня добрее, мама!"
"Почему же так?"
"Он смерти не боится".
"Ну... для чего же так... Пусть живет",
"Вам жаль его?"
А та заморгала и сквозь слезы говорит:
"Да!"
И опять обнялись, и обе заплакали.
Веришь, что даже мне, и то стало трогательно!
Аичка поддержала:
- Да и очень просто - растрогают!
- А Клавдинька-то и пошла тут матери не спеша и спокойно рассказывать:
какой у него брат был добрейшей души, и этот тоже - ко всем идет, ни с кем
не ссорится, ничего для себя не ищет и всем все прощает, и никого не боится,
и ничего ему и не надобно.
"Кроме тебя?"
А она законфузилась и отвечает:
"Мама!.. я его так уважаю... он меня научил жить... научил чувствовать
все, что людям больно... научил любить людей и их отца... и... и вот я...
вот я... счастлива навеки!"
"Ну, и пусть уж так... пусть. А только все-таки... зачем... ты так себя
допустила?"
"До чего, мама?"
"Да уж не будем лучше говорить. Пусть только будет ваша свадьба скорей
- я тогда опять успокоюсь... Я ведь тебе все простить готова... Это меня с
тобою только... люди расстраивают, сестра... да эта мать-переносица
Мартыниха".
"Бог с ней, мама: не сердитесь на нее - она несчастная".
"Нет, она мерзкая выдумщица... по всем домам бегает и новости
затевает... я ее выгоню..."
"Что вы, что вы, мама! Как можно кого-нибудь выгонять! Она бесприютная.
Вы лучше дайте ей дело какое-нибудь, чтобы она занятие имела, и не слушайте,
что она о ком-нибудь пересуживает. Она ведь не понимает, какое она зло
делает".
"Нет, понимает; они приступили ко мне с сестрой, что ты странная, и так
мне надоели, что и мне ты стала казаться странною. Что же делать, если я
такая слабая... Я поверила и послала ее приглашать, и от этой общей ажидации
сама еще хуже расстроилась".
"Все пройдет, мама".
"Ах, нет, мой друг... уж это, что с тобою сделалось, так это... не
пройдет".
Клавдинька на нее недоуменно смотрит.
"Я вас, - говорит, - не понимаю".
"Да я и не стану говорить, если тебе это неприятно, но я и о том думаю:
как же это он провидец, а его обманом в чужую карету - обмануть можно?"
"Ах, не станем, мама, спорить об этом!"
"Я ему хотела пятьсот рублей послать, а теперь пошлю завтра за
неприятность - тысячу".
"Посылайте больше, мама, - мне жаль его".
"Чего же его-то жаль?"
"Как же, мама... какое значение на себя взять: какая роль!.. Люди видят
его и теряют смысл... бегут и давят друг друга, как звери, и просят: денег..
денег!! Не ужасно ли это?"
"Ну, это мне все равно... только нехорошо, что теперь сплетни пойдут; а
я не люблю, кто о тебе дурно говорит. И зато вот я деверя Николая Иваныча,
какой он ни есть, и кутила и бабеляр, а я его уважаю, потому что он сам с
тобою в глаза спорится, а за глаза о тебе никому ничего позволить не хочет.
"Сейчас, говорит, прибью за нее!"
"Дядя добряк, мне жаль его, - он во тьме!"
"И для чего это все необыкновенное затеяли! У нас все было весь век по
обыкновенному: свой, бывало, придет и попоет, и закусит, и в карты поиграет,
и на все с