ал Клавдиньке:
"Какие ужасные волнения!.. И все это через вас!.."
Она ему ни словечка.
Тогда он вздохнул и говорит:
"Ну, я не могу терять больше времени и ухожу".
А Клавдинька ему тихо в ответ:
"Прощайте".
"Прощайте - и ничего более? Прощаясь со мною, вы не имеете сказать мне
от души ни одного слова?"
И она, - вообрази, - вдруг сдобрилась и подала ему обе руки, - и он
рад, и взял ее за руки, и говорит ей:
"Говорите! говорите!"
А она с ласкою ему отвечает:
"Пренебрегите нами, у нас всего есть больше, чем нужно; спешите скорее
к людям бедственным".
Даже из себя его вывела, и он, как будто задыхаясь, ей ответил:
"Благодарю вас-с, благодарю!" - и попросил, чтобы она и провожать его
не смела.
XII
А когда он из дому на вид показался, Клавдинька вернулась и прямо
пришла в темную, где мы лежали повержены, двери распахнула и кинулась к
матери, а что мы с Ефросиньей никак подняться не можем - это ей хоть бы что!
Ефросинье Михайловне девятое ребро за ребро заскочило, а мне как будто самый
сидельный хвостик переломился, а кроме того, и досадно и смех разрывает.
"Хорошо, - думаю, - девушка! объяснилась... и уж сама не скрывает..."
Так в этаком-то неслыханном постыдном беспорядке все и кончилось. Мы и
не видали, как он сел и вся ажидация рассеялась, и опять обман был, опять он
в чужую карету сел и не заметил - стал письма доставать. Так его и увезли, а
наши служащие в доме все ужасно были обижены, потому что все это вышло не
так, как ждали, и потом все, оказалось, слышали, как Клавдия сама, хозяйская
дочь и наследница, при всех просила: "пренебрегите нами"... Чего еще надо!
Он и вправду, я думаю, этого никогда еще ни от кого не слыхивал. Все его
только просят и молят со слезами, чтобы он осчастливил, чтобы пожаловал, а
она как будто гонит: "Нами пренебрегите и ступайте к бедственным". Молва
поднялась самая всенародная. Кучер Мирон, как всегдашний грубиян, да еще две
пунцовки выпивши, вывел на двор своих фетюков, чтобы их петой водой
попрыскать, а фетюки его сытые - храпят, кидаются и грызутся, а Мирон
старается их словами унять, а в конюшню - назад ни за что вести не хочет.
"Я, - говорит, - слава те, господи! Я формально знаю, как и что велит
закон и религия: всегда перво-наперво хозяев прыскают, а потом на тот же
манер и скотов".
Насилу у него лошадей отняли и спать его уложили, как вдруг Николай
Иваныч приезжает, и в самом выдающемся градусе.
- Скверный мужчина! - отозвалась Аичка.
- Преподлец! - поддержала Марья Мартыновна и продолжала: - С этим опять
до тех пор беспокоились, что без всех сил сделались, и как пали в сумерки,
где кто достиг по дива-нам, так там и уснули. Но мне и во сне все это
снилося, как Клавдинька отличилась с своим бесстыдством... Николай Иваныч на
весь дом храпит, и Ефросинья тоже ничком дышит, а мне даже не спится, будто
как что меня поднимает, - и недаром. Прислушиваюсь и слышу, что Маргарита
Михайловна тоже не спит... ходит...
И так это она меня, моя Маргарита, заинтересовала, что я лежу и
присапливаю, будто сплю, а о сне и не думаю, а все на нее одним глазком
гляжу и слушаю, куда она пойдет.
А она неслышной стопою тихонечко по всем комнатам, у жердинверки
остановилась, с цветков будто сухие листики обирает в руку, потом канарейке
сахарок в клетке поправила, лоск
"Какие ужасные волнения!.. И все это через вас!.."
Она ему ни словечка.
Тогда он вздохнул и говорит:
"Ну, я не могу терять больше времени и ухожу".
А Клавдинька ему тихо в ответ:
"Прощайте".
"Прощайте - и ничего более? Прощаясь со мною, вы не имеете сказать мне
от души ни одного слова?"
И она, - вообрази, - вдруг сдобрилась и подала ему обе руки, - и он
рад, и взял ее за руки, и говорит ей:
"Говорите! говорите!"
А она с ласкою ему отвечает:
"Пренебрегите нами, у нас всего есть больше, чем нужно; спешите скорее
к людям бедственным".
Даже из себя его вывела, и он, как будто задыхаясь, ей ответил:
"Благодарю вас-с, благодарю!" - и попросил, чтобы она и провожать его
не смела.
XII
А когда он из дому на вид показался, Клавдинька вернулась и прямо
пришла в темную, где мы лежали повержены, двери распахнула и кинулась к
матери, а что мы с Ефросиньей никак подняться не можем - это ей хоть бы что!
Ефросинье Михайловне девятое ребро за ребро заскочило, а мне как будто самый
сидельный хвостик переломился, а кроме того, и досадно и смех разрывает.
"Хорошо, - думаю, - девушка! объяснилась... и уж сама не скрывает..."
Так в этаком-то неслыханном постыдном беспорядке все и кончилось. Мы и
не видали, как он сел и вся ажидация рассеялась, и опять обман был, опять он
в чужую карету сел и не заметил - стал письма доставать. Так его и увезли, а
наши служащие в доме все ужасно были обижены, потому что все это вышло не
так, как ждали, и потом все, оказалось, слышали, как Клавдия сама, хозяйская
дочь и наследница, при всех просила: "пренебрегите нами"... Чего еще надо!
Он и вправду, я думаю, этого никогда еще ни от кого не слыхивал. Все его
только просят и молят со слезами, чтобы он осчастливил, чтобы пожаловал, а
она как будто гонит: "Нами пренебрегите и ступайте к бедственным". Молва
поднялась самая всенародная. Кучер Мирон, как всегдашний грубиян, да еще две
пунцовки выпивши, вывел на двор своих фетюков, чтобы их петой водой
попрыскать, а фетюки его сытые - храпят, кидаются и грызутся, а Мирон
старается их словами унять, а в конюшню - назад ни за что вести не хочет.
"Я, - говорит, - слава те, господи! Я формально знаю, как и что велит
закон и религия: всегда перво-наперво хозяев прыскают, а потом на тот же
манер и скотов".
Насилу у него лошадей отняли и спать его уложили, как вдруг Николай
Иваныч приезжает, и в самом выдающемся градусе.
- Скверный мужчина! - отозвалась Аичка.
- Преподлец! - поддержала Марья Мартыновна и продолжала: - С этим опять
до тех пор беспокоились, что без всех сил сделались, и как пали в сумерки,
где кто достиг по дива-нам, так там и уснули. Но мне и во сне все это
снилося, как Клавдинька отличилась с своим бесстыдством... Николай Иваныч на
весь дом храпит, и Ефросинья тоже ничком дышит, а мне даже не спится, будто
как что меня поднимает, - и недаром. Прислушиваюсь и слышу, что Маргарита
Михайловна тоже не спит... ходит...
И так это она меня, моя Маргарита, заинтересовала, что я лежу и
присапливаю, будто сплю, а о сне и не думаю, а все на нее одним глазком
гляжу и слушаю, куда она пойдет.
А она неслышной стопою тихонечко по всем комнатам, у жердинверки
остановилась, с цветков будто сухие листики обирает в руку, потом канарейке
сахарок в клетке поправила, лоск