знакомые, и кричат: "Командир", "Командир", и меня нисколько
не конфузятся, а руки подают и зовут вежливо: "мете ву пляс", то есть
значит: садитесь на место. А ему - вообрази, как только он увидал аргента и
интригантуса, - опять постанов вопроса о компоте в голову лезет, и он мне
шепчет на ухо: "Ты, пожалуйста, пей и не отказывайся, а то у меня этот
интригантус теперь перед глазами вертится, и если я на тебя рассержусь, то я
ему могу про компот рассказать, а он после, пожалуй, и меня самого
запутает".
Я ни жива ни мертва. Думаю: пьяный все сказать может, - но пью поневоле
и не знаю, чем дело кончится. А компания у них* ужаснейшая: голанец этот как
арбуз комышенский, а аргент и интригантус сами небольшие, но с страшными
усами, а Николаю Ивановичу и всех еще мало, и он набирает еще в компанию
кого попадя и мне рекомендует: "Этот актер - я его, говорит, люблю: он в том
состарился, что при столах всех смешит". И целует его: "Пей, мамочка! - Этот
сочинитель: он мне к именинам нежную эпитафию напишет. Этот - художник: он
мне план садовой керамиды Крутильде на дачу сделает, а этот в опере генерал
- бас, лучше Петрова петь может..." А потом на минуту мужчин бросит и к
траурным кукоткам по-французски... да все плохо у него выходит, все
вставляет: "коман-дир" да "коман-дир", а те ему - "трешепете" да
"тре-журавле", и веерами его хлопают, а он тыр-тыр-тыр, и пермете муа
сортир, и заикнется, и спятится. И опять скорей по-русски чего-нибудь
требует: все ему подавайте, что нужно и что никому ненужно, а французинки
только - "пасе" да "перепасе", не столько едят, сколько ковыряют, а фицианты
все еще тащат и расковыренное назад уносят, а за буфетом втройне счет
приписывают, а он знай командует: "Клюко, корнишон, брадолес, цыгар таких да
цыгар этаких!" И все "пасе" да "перепасе" и от еды отпали, а только пьют,
чокаются и заспорили про театральных.
Актер стал генерал-баса упровергать и говорит, что против Петрова ему
никогда не спеть, и такую Ругнеду развели, что все кукотки ушли, а маскатеры
уж один другого крошат как попало и все ни во что не считают. Кто-то кричит
уже, что про Петрова совсем и вспоминать не стоит. А другой перекрикивает:
"Я Тумберлика всем предпочитаю". А третий: "Я Кальцонари и Бозю слушал..."
"А я помню еще как Бурбо выходила в "Трубедуре", а Лавровская в "Волшебном
стрельце". Тут кто-то про Лавровскую сказал: "А зачем она когда поет, то
глазами моргает?" А Николай Иванович за нее заступился и закричал, что он
всех выше одну Лавровскую обожает, и стал ее представлять: заморгал веками и
запел женским голосом:
Медный конь в поле пал!
Я пешком прибежал!
А одному военному это не понравилось, и он говорит: "Лучше нашу
кавказскую полковую", - и завел:
В долине Драгестанна
С винцом в груди
Заснул отрадно я.
А другие разделились и хватили подтягивать кто кому попало, и завели
такую кутинью, что стало невозможности, и вдобавок вдруг у Николая Ивановича
с официантами возъярился спор из-за цыгар, и дело до страшного рубкопашного
боя угрожается. Он спрашивал какое-то "Буэно-Густо", и палили, а когда ящик
потребовал, то оказалась надпись, "Гуэно-Бусто", или будь оно пусто, а
Николай Иванович взял все цыгары разломал, и расшвырял, и ногами притопал.
Это уж такой обыкновенный конец его поведения, чтобы сделать рубкопашн
не конфузятся, а руки подают и зовут вежливо: "мете ву пляс", то есть
значит: садитесь на место. А ему - вообрази, как только он увидал аргента и
интригантуса, - опять постанов вопроса о компоте в голову лезет, и он мне
шепчет на ухо: "Ты, пожалуйста, пей и не отказывайся, а то у меня этот
интригантус теперь перед глазами вертится, и если я на тебя рассержусь, то я
ему могу про компот рассказать, а он после, пожалуй, и меня самого
запутает".
Я ни жива ни мертва. Думаю: пьяный все сказать может, - но пью поневоле
и не знаю, чем дело кончится. А компания у них* ужаснейшая: голанец этот как
арбуз комышенский, а аргент и интригантус сами небольшие, но с страшными
усами, а Николаю Ивановичу и всех еще мало, и он набирает еще в компанию
кого попадя и мне рекомендует: "Этот актер - я его, говорит, люблю: он в том
состарился, что при столах всех смешит". И целует его: "Пей, мамочка! - Этот
сочинитель: он мне к именинам нежную эпитафию напишет. Этот - художник: он
мне план садовой керамиды Крутильде на дачу сделает, а этот в опере генерал
- бас, лучше Петрова петь может..." А потом на минуту мужчин бросит и к
траурным кукоткам по-французски... да все плохо у него выходит, все
вставляет: "коман-дир" да "коман-дир", а те ему - "трешепете" да
"тре-журавле", и веерами его хлопают, а он тыр-тыр-тыр, и пермете муа
сортир, и заикнется, и спятится. И опять скорей по-русски чего-нибудь
требует: все ему подавайте, что нужно и что никому ненужно, а французинки
только - "пасе" да "перепасе", не столько едят, сколько ковыряют, а фицианты
все еще тащат и расковыренное назад уносят, а за буфетом втройне счет
приписывают, а он знай командует: "Клюко, корнишон, брадолес, цыгар таких да
цыгар этаких!" И все "пасе" да "перепасе" и от еды отпали, а только пьют,
чокаются и заспорили про театральных.
Актер стал генерал-баса упровергать и говорит, что против Петрова ему
никогда не спеть, и такую Ругнеду развели, что все кукотки ушли, а маскатеры
уж один другого крошат как попало и все ни во что не считают. Кто-то кричит
уже, что про Петрова совсем и вспоминать не стоит. А другой перекрикивает:
"Я Тумберлика всем предпочитаю". А третий: "Я Кальцонари и Бозю слушал..."
"А я помню еще как Бурбо выходила в "Трубедуре", а Лавровская в "Волшебном
стрельце". Тут кто-то про Лавровскую сказал: "А зачем она когда поет, то
глазами моргает?" А Николай Иванович за нее заступился и закричал, что он
всех выше одну Лавровскую обожает, и стал ее представлять: заморгал веками и
запел женским голосом:
Медный конь в поле пал!
Я пешком прибежал!
А одному военному это не понравилось, и он говорит: "Лучше нашу
кавказскую полковую", - и завел:
В долине Драгестанна
С винцом в груди
Заснул отрадно я.
А другие разделились и хватили подтягивать кто кому попало, и завели
такую кутинью, что стало невозможности, и вдобавок вдруг у Николая Ивановича
с официантами возъярился спор из-за цыгар, и дело до страшного рубкопашного
боя угрожается. Он спрашивал какое-то "Буэно-Густо", и палили, а когда ящик
потребовал, то оказалась надпись, "Гуэно-Бусто", или будь оно пусто, а
Николай Иванович взял все цыгары разломал, и расшвырял, и ногами притопал.
Это уж такой обыкновенный конец его поведения, чтобы сделать рубкопашн