скому полу кто вдвоем ездит - гонение;
Марье Амуровне могут быть неприятности, а ты будешь при нас вроде
родственной дамы за ширмой торчать. Я тебе на это на караганчагом меху
тальму дам".
И как пристал, как ущемил меня: едем и едем антруи, так и не отпал, как
пиявок, и я должна была ехать, и все его безобразие видела; до самого утра
они короводились, а я за ширмой спала, пока акушерка дальше и больше начала
с ним спорить, и он с нею поссорился, и она одна уехала. Тогда я насилу
могла уговорить его выйти и в карету сесть. Но и то дорогой все назад рвется
- говорит:
"Мне еще рано, ведь я полунощник".
Я говорю:
"Какая же теперь полнощь! Посмотри на часы-то на каланче: ведь уж
утро!"
А он отвечает:
"Эти часы неверно стрелку показывают, а я по тому сужу, что фимиазмы
слышу: это, значит, ночные фортепьянщики с ящиками едут - стало быть, до
утра еще далеко".
И вдруг ему показалось, будто ему в "Лангетере" чужую шляпу надели.
Никак его не могу переспорить, что на нем его собственная шляпа, которая и
была.
"Нет, - говорит, - я отлично помню, что у меня был надет круглый
цимерман, а зачем теперь на мне плоский цилиндр? Это, может быть,
какой-нибудь ваш политический компот действует, а с меня так монументальную
фотографию снимут, и я потом должен буду за тебя или еще за какую-нибудь
другую фибзу отвечать и последую в отдаленные места, даже и самим ангелам
неведомые... Нет, ты меня в компот не запутаешь. Я тебе сам политический
процесс сделаю и буду кричать: "Спаси, господи..."
И начал городового звать.
Чтобы его утихомирить, я уже и говорю ему:
"Черт с тобою совсем, возвращайся в "Лангетер", я на все ваши виды
согласна".
Он и успокоился.
"Хорошо, - говорит, - вот это я люблю. Мы теперь и не будем
возвращаться, а поедем с тобою на танцевальный вечер. Этих хозяев осуждают,
для чего к ним честные дамы не ездят, - ну, вот я к ним тебя и привезу
вместо честной дамы. Там до позднего утра безобразить можно... Но только
смотри - дома об этом типун... ни слова!"
"Да уж разумеется, - говорю, - типун. Что мне за радость про свой
срам-то рассказывать, куда ты меня, несчастную, возишь".
А он ласковый сделался и говорит:
"А ты, если хочешь покойна быть, - не думай ничего дурного: это место
общественное, тут пальтошников нет, а разная публика и при ней популярные
советники и интригантусы; мы здесь в своей компании всю анкогниту видим и
называем себя "дружки". Три мускатера: Тупас, Тушас и Туляс, а я у них
командир. Тупас - это веселый голанец; а Тушас химиком с завода считается,
но он не химик, а вот именно самый популярный советник, он присоветует; а
Туляс-интригантус, он всех и спутает. Ему стоит чью-нибудь карточку показать
- и все сделает, познакомится, спутает и в руки доставит".
"Господи! да это насчет чего же?"
А он отвечает:
"Насчет чего хочешь и не хочешь".
"Жалованье большое вам идет?"
"Аргенту, - говорит, - и интригантусу идет, а я по своему благородному
желанию из чести поступил, а теперь назад вон выйти уже невозможно".
Публика же в этом их обществе все оказались больше одни кукоты да
кукотки, и кукоты все неглиже, как попало, а кукотки одни разодеты в
шелковье, а некоторые скромно, будто в трауре, и все подходят к Николаю
Ивановичу, как
Марье Амуровне могут быть неприятности, а ты будешь при нас вроде
родственной дамы за ширмой торчать. Я тебе на это на караганчагом меху
тальму дам".
И как пристал, как ущемил меня: едем и едем антруи, так и не отпал, как
пиявок, и я должна была ехать, и все его безобразие видела; до самого утра
они короводились, а я за ширмой спала, пока акушерка дальше и больше начала
с ним спорить, и он с нею поссорился, и она одна уехала. Тогда я насилу
могла уговорить его выйти и в карету сесть. Но и то дорогой все назад рвется
- говорит:
"Мне еще рано, ведь я полунощник".
Я говорю:
"Какая же теперь полнощь! Посмотри на часы-то на каланче: ведь уж
утро!"
А он отвечает:
"Эти часы неверно стрелку показывают, а я по тому сужу, что фимиазмы
слышу: это, значит, ночные фортепьянщики с ящиками едут - стало быть, до
утра еще далеко".
И вдруг ему показалось, будто ему в "Лангетере" чужую шляпу надели.
Никак его не могу переспорить, что на нем его собственная шляпа, которая и
была.
"Нет, - говорит, - я отлично помню, что у меня был надет круглый
цимерман, а зачем теперь на мне плоский цилиндр? Это, может быть,
какой-нибудь ваш политический компот действует, а с меня так монументальную
фотографию снимут, и я потом должен буду за тебя или еще за какую-нибудь
другую фибзу отвечать и последую в отдаленные места, даже и самим ангелам
неведомые... Нет, ты меня в компот не запутаешь. Я тебе сам политический
процесс сделаю и буду кричать: "Спаси, господи..."
И начал городового звать.
Чтобы его утихомирить, я уже и говорю ему:
"Черт с тобою совсем, возвращайся в "Лангетер", я на все ваши виды
согласна".
Он и успокоился.
"Хорошо, - говорит, - вот это я люблю. Мы теперь и не будем
возвращаться, а поедем с тобою на танцевальный вечер. Этих хозяев осуждают,
для чего к ним честные дамы не ездят, - ну, вот я к ним тебя и привезу
вместо честной дамы. Там до позднего утра безобразить можно... Но только
смотри - дома об этом типун... ни слова!"
"Да уж разумеется, - говорю, - типун. Что мне за радость про свой
срам-то рассказывать, куда ты меня, несчастную, возишь".
А он ласковый сделался и говорит:
"А ты, если хочешь покойна быть, - не думай ничего дурного: это место
общественное, тут пальтошников нет, а разная публика и при ней популярные
советники и интригантусы; мы здесь в своей компании всю анкогниту видим и
называем себя "дружки". Три мускатера: Тупас, Тушас и Туляс, а я у них
командир. Тупас - это веселый голанец; а Тушас химиком с завода считается,
но он не химик, а вот именно самый популярный советник, он присоветует; а
Туляс-интригантус, он всех и спутает. Ему стоит чью-нибудь карточку показать
- и все сделает, познакомится, спутает и в руки доставит".
"Господи! да это насчет чего же?"
А он отвечает:
"Насчет чего хочешь и не хочешь".
"Жалованье большое вам идет?"
"Аргенту, - говорит, - и интригантусу идет, а я по своему благородному
желанию из чести поступил, а теперь назад вон выйти уже невозможно".
Публика же в этом их обществе все оказались больше одни кукоты да
кукотки, и кукоты все неглиже, как попало, а кукотки одни разодеты в
шелковье, а некоторые скромно, будто в трауре, и все подходят к Николаю
Ивановичу, как