обнаруживаться
за стеною слева.
Говорили две дамы; одна, младшая, называла старшую: Марья Мартыновна; а
другая, старшая, звала эту: - Аичка. (По купечеству в Москве "Аичка" делают
в ласкательной форме из имени Раиса). Они говорили тихо и так мирно и
обстоятельно, что я сразу мог понять даже, как они теперь размещены в своей
комнате и как друг к другу относятся.
Старшая, то есть Марья Мартыновна, вкрадчивым, медовым голосом говорила
младшей, Аичке:
- Вот мой ангел, я и рада, что вы у меня улеглись на покой в постельку.
Эта комнатка своей чистотой здесь из всех выдающаяся, и постелька мякенькая.
И вы понежьтесь, моя милочка. Вы должны хорошенько отдохнуть, иначе вам
немыслимо. Вставать вам ни за чем не нужно. Я ваши глазурные очи при
лампадочке прекрасно вижу, и что только вы подумаете - я сейчас замечу и все
вам подам на постельку.
- Нет, я сама встану и лампад закрою, - отвечала Аичка молодым голосом
с московской оттяжкой.
- Ан вот же и не встанете, - вот я лампад уж книжкой и загородила.
- Да уж вы известная - пожилая, да скорая.
- Да, я и не могу иначе: у меня ведь игла ходит в теле.
- Какая игла в теле?
- Самая тонкая, одиннадцатый нумер.
- Зачем же она вам в тело попала?
- По моей скорости: шила и в ладонь ее воткнула - она и ушла в тело.
Лекаря ловили, да не поймали. Сказали: "Сама выйдет", а она уж тридцать лет
во мне по всем местам ходит, а вон не выходит... Вот теперь вашим глазурным
очам не больно, и я покойна и буду здесь же у ваших ножек сидеть и
потихоньку вас гладить, а сама буду что-нибудь вам рассказывать.
- Нет, не надо меня гладить, я это не люблю! Садитесь в кресло и из
кресла мне что-нибудь рассказывайте, - отвечала Аичка.
- А я непременно здесь хочу! Это мое самое любимое - услужить милой
даме, в чем приятно, и у ее ножек посидеть и помечтать с ней о каких-нибудь
разностях! Вспоминается, как еще, бывало, сами мы молоденькими девушками, до
невестинья, все так-то по ночам друг с другом шу-шу про все свои тайности по
секрету шушукались, и так, бывало, расшалимся, что и заснем вместе,
обнявшись.
- А по-моему, женщине с женщиной обнявшись ласкаться никакой и
особенной радости нет, даже и мечтать не о чем.
- Ласки, мой ангел, сами и мечты привлекут, и которые дружные, те для
того, уединясь, и мечтают. Разумеется, не со всякой такая дружба возможна,
но если у которой есть настоящий друг, выдающийся, то "сколько счастья,
сколько муки"!.. Это испытать и не позабыть!
- Ничего не понимаю.
- Удивляюсь! Но я понимаю: у меня в девушках был такой заковычный друг,
Шура. Ах, какая была прелесть приятненькая, и зато уж мы любили друг друга!
Мамаша, бывало, сердится и говорит: "Не расточайте вы, дурочки, попусту свои
невинные нежности - мужьям ласки оставьте". А мы и замуж не хотели, да и что
еще ждет замужем-то! Я только и свету видела, что до замужства, а уж как
двум Пентефриям в жертву досталась, так и не обрадовалась.
- Как же вы это двум достались? Это интересно.
- Одного закопала, а за другого вышла.
- Ах... так!.. Вы за одного после другого вышли!
- Да, а то как же?
- Вы сказали, что "двум досталась".
- А уж ты подумала, что я вместе была за двумя разом!
Марья Мартыновна рассмеялась дробным горошком и весело проговорила:
- Ах ты, шалуша, шалуша! Ты думала, что у м
за стеною слева.
Говорили две дамы; одна, младшая, называла старшую: Марья Мартыновна; а
другая, старшая, звала эту: - Аичка. (По купечеству в Москве "Аичка" делают
в ласкательной форме из имени Раиса). Они говорили тихо и так мирно и
обстоятельно, что я сразу мог понять даже, как они теперь размещены в своей
комнате и как друг к другу относятся.
Старшая, то есть Марья Мартыновна, вкрадчивым, медовым голосом говорила
младшей, Аичке:
- Вот мой ангел, я и рада, что вы у меня улеглись на покой в постельку.
Эта комнатка своей чистотой здесь из всех выдающаяся, и постелька мякенькая.
И вы понежьтесь, моя милочка. Вы должны хорошенько отдохнуть, иначе вам
немыслимо. Вставать вам ни за чем не нужно. Я ваши глазурные очи при
лампадочке прекрасно вижу, и что только вы подумаете - я сейчас замечу и все
вам подам на постельку.
- Нет, я сама встану и лампад закрою, - отвечала Аичка молодым голосом
с московской оттяжкой.
- Ан вот же и не встанете, - вот я лампад уж книжкой и загородила.
- Да уж вы известная - пожилая, да скорая.
- Да, я и не могу иначе: у меня ведь игла ходит в теле.
- Какая игла в теле?
- Самая тонкая, одиннадцатый нумер.
- Зачем же она вам в тело попала?
- По моей скорости: шила и в ладонь ее воткнула - она и ушла в тело.
Лекаря ловили, да не поймали. Сказали: "Сама выйдет", а она уж тридцать лет
во мне по всем местам ходит, а вон не выходит... Вот теперь вашим глазурным
очам не больно, и я покойна и буду здесь же у ваших ножек сидеть и
потихоньку вас гладить, а сама буду что-нибудь вам рассказывать.
- Нет, не надо меня гладить, я это не люблю! Садитесь в кресло и из
кресла мне что-нибудь рассказывайте, - отвечала Аичка.
- А я непременно здесь хочу! Это мое самое любимое - услужить милой
даме, в чем приятно, и у ее ножек посидеть и помечтать с ней о каких-нибудь
разностях! Вспоминается, как еще, бывало, сами мы молоденькими девушками, до
невестинья, все так-то по ночам друг с другом шу-шу про все свои тайности по
секрету шушукались, и так, бывало, расшалимся, что и заснем вместе,
обнявшись.
- А по-моему, женщине с женщиной обнявшись ласкаться никакой и
особенной радости нет, даже и мечтать не о чем.
- Ласки, мой ангел, сами и мечты привлекут, и которые дружные, те для
того, уединясь, и мечтают. Разумеется, не со всякой такая дружба возможна,
но если у которой есть настоящий друг, выдающийся, то "сколько счастья,
сколько муки"!.. Это испытать и не позабыть!
- Ничего не понимаю.
- Удивляюсь! Но я понимаю: у меня в девушках был такой заковычный друг,
Шура. Ах, какая была прелесть приятненькая, и зато уж мы любили друг друга!
Мамаша, бывало, сердится и говорит: "Не расточайте вы, дурочки, попусту свои
невинные нежности - мужьям ласки оставьте". А мы и замуж не хотели, да и что
еще ждет замужем-то! Я только и свету видела, что до замужства, а уж как
двум Пентефриям в жертву досталась, так и не обрадовалась.
- Как же вы это двум достались? Это интересно.
- Одного закопала, а за другого вышла.
- Ах... так!.. Вы за одного после другого вышли!
- Да, а то как же?
- Вы сказали, что "двум досталась".
- А уж ты подумала, что я вместе была за двумя разом!
Марья Мартыновна рассмеялась дробным горошком и весело проговорила:
- Ах ты, шалуша, шалуша! Ты думала, что у м