таратьша,
- Очень ты ей нужен!
- Нет, мамка, нужен. Ей надо жнать, кто ш какими мышлями приежжает, а
я, жнаешь... я вше што ешть в человеке - вше это могу ужнать и шкажать. Я
буду чашто шуда публику шопровождать и шо вшеми ражговаривать и от каждого
его прошлую жижть ужнавать, а они потом будут их этим удивлять, что вше
жнают. Я им хорошо придумал. Я надобный! Ну, давай же анкор!
- А ты теперь как ей сказался?
- Как? Как мы ш тобой решили, так я и шкажался:
иж благородных, кавкажшкой армии, брошены - непочтительный шын - шкажок
начиталша... Ну, давай анкор!
- Что он богу не молится, ты это сказал?
- Да, шкажал: шкажал, что и богу не молитша и что шлужить не жахотел, а
шапоги шьет... и у жидов швечки пошле шабаша убирает, Я вше шкажал и дай мне
жа это шомужки и анкор!
А старушка отвечала:
- Семужки на, а анкор не надо.
- Отчего же не надо? Я именно хочу анкор.
- Так, нельзя анкор.
- Что жа так! что жа нельжа!.. Налей, налей мне, мама, штаканчик! Я
умно, хорошо вждумал, - мы теперь уштроимша.
Она налила, а он выпил и крякнул.
- Тише! - остерегла его старушка.
- Чего ты вше так боишьша?
- Всего боюсь.
- Не бойша, вше пуштаки... ничего не бойша.
- Скандал может выйти.
- Какой шкандал? Отчего?
- Еще спрашивает: отчего? будто не знает.
- Да, не жнаю.
- Ведь мы с чужою рекомендациею приехали.
- Да, ну, так што ж такое?
- Те, соседние жильцы, ее теперь небось ведь хватились - своей
рекомендации-то.
- Может быть, и хватилишь...
- Ну, они сюда и придерут,
- АН не придерут,
- Почему?
- Дай анкор, тогда шкажу-почему.
- Пьяница!
- Шовшем нет, а я умный человек. Дай анкор,
- Отчего же жильцы не могут приехать?
- Налей анкор, так шкажу.
Она налила, а он выпил и сказал, что подал вчера "подозрение" на
каких-то своих соседних жильцов, у которых этими супругами, надо думать,
была похищена какая-то блистательная рекомендация.
Старушка промолчала: очевидно, средство это показалось ей годным и
находчивым.
Через минуту она спросила его: советовался ли он с кем-то насчет
какого-то придуманного сновидения и что ему сказали?
Старичок отвечал, что советовался, и тотчас же понизил голос и добавил:
- Она меня отлично научила, как про шон говорить.
- А как?
- Шмотреть на него, как он шлушает, и ешли он вожмет шебе руку в бок,
то тогда шейчаш перештать и больше не шкаживать. Ешли вжал руки в бок
по-офицершки - жначит шердитша. А что ж ты мне анкор? Ведь я беш того не
ушну.
Я закрыл голову подушкой и пролежал так минут двадцать. Стало душно. Я
опять раскрыл голову и прислушался. Разговор не то продолжается, не то
кончен, и старички даже, кажется, спят. Так и есть: слышны два сонные
дыхания: одно как будто задорится вырабатывать "анкор", а другое пускает в
ответ тоненькое "плипли".
- Encore! {Еще! (франц.).}
- Пли-пли...
Травят кого-то или даже, может быть, казнят-расстреливают, что ли,
кого-то во сне.
Будь наше место свято!
Я тихо встал с постели и поскорее завесил своим пледом дверь, из-за
которой до слуха моего доползала эта затея.
Жадный тарантул и его ехидна, обнявшиеся на супружеском ложе, для меня
исчезли.
III
Зато, чуть стихла эта сцена справа, совсем другая начала
- Очень ты ей нужен!
- Нет, мамка, нужен. Ей надо жнать, кто ш какими мышлями приежжает, а
я, жнаешь... я вше што ешть в человеке - вше это могу ужнать и шкажать. Я
буду чашто шуда публику шопровождать и шо вшеми ражговаривать и от каждого
его прошлую жижть ужнавать, а они потом будут их этим удивлять, что вше
жнают. Я им хорошо придумал. Я надобный! Ну, давай же анкор!
- А ты теперь как ей сказался?
- Как? Как мы ш тобой решили, так я и шкажался:
иж благородных, кавкажшкой армии, брошены - непочтительный шын - шкажок
начиталша... Ну, давай анкор!
- Что он богу не молится, ты это сказал?
- Да, шкажал: шкажал, что и богу не молитша и что шлужить не жахотел, а
шапоги шьет... и у жидов швечки пошле шабаша убирает, Я вше шкажал и дай мне
жа это шомужки и анкор!
А старушка отвечала:
- Семужки на, а анкор не надо.
- Отчего же не надо? Я именно хочу анкор.
- Так, нельзя анкор.
- Что жа так! что жа нельжа!.. Налей, налей мне, мама, штаканчик! Я
умно, хорошо вждумал, - мы теперь уштроимша.
Она налила, а он выпил и крякнул.
- Тише! - остерегла его старушка.
- Чего ты вше так боишьша?
- Всего боюсь.
- Не бойша, вше пуштаки... ничего не бойша.
- Скандал может выйти.
- Какой шкандал? Отчего?
- Еще спрашивает: отчего? будто не знает.
- Да, не жнаю.
- Ведь мы с чужою рекомендациею приехали.
- Да, ну, так што ж такое?
- Те, соседние жильцы, ее теперь небось ведь хватились - своей
рекомендации-то.
- Может быть, и хватилишь...
- Ну, они сюда и придерут,
- АН не придерут,
- Почему?
- Дай анкор, тогда шкажу-почему.
- Пьяница!
- Шовшем нет, а я умный человек. Дай анкор,
- Отчего же жильцы не могут приехать?
- Налей анкор, так шкажу.
Она налила, а он выпил и сказал, что подал вчера "подозрение" на
каких-то своих соседних жильцов, у которых этими супругами, надо думать,
была похищена какая-то блистательная рекомендация.
Старушка промолчала: очевидно, средство это показалось ей годным и
находчивым.
Через минуту она спросила его: советовался ли он с кем-то насчет
какого-то придуманного сновидения и что ему сказали?
Старичок отвечал, что советовался, и тотчас же понизил голос и добавил:
- Она меня отлично научила, как про шон говорить.
- А как?
- Шмотреть на него, как он шлушает, и ешли он вожмет шебе руку в бок,
то тогда шейчаш перештать и больше не шкаживать. Ешли вжал руки в бок
по-офицершки - жначит шердитша. А что ж ты мне анкор? Ведь я беш того не
ушну.
Я закрыл голову подушкой и пролежал так минут двадцать. Стало душно. Я
опять раскрыл голову и прислушался. Разговор не то продолжается, не то
кончен, и старички даже, кажется, спят. Так и есть: слышны два сонные
дыхания: одно как будто задорится вырабатывать "анкор", а другое пускает в
ответ тоненькое "плипли".
- Encore! {Еще! (франц.).}
- Пли-пли...
Травят кого-то или даже, может быть, казнят-расстреливают, что ли,
кого-то во сне.
Будь наше место свято!
Я тихо встал с постели и поскорее завесил своим пледом дверь, из-за
которой до слуха моего доползала эта затея.
Жадный тарантул и его ехидна, обнявшиеся на супружеском ложе, для меня
исчезли.
III
Зато, чуть стихла эта сцена справа, совсем другая начала