юда с очень большими и смелыми надеждами и хотят во что бы то
ни стало получить, что кому нужно. Я "припадал" с ними везде, где они
припадали, и держался сколь можно ближе всех их обычаев, и скоро ощутил, что
это невыразимо тяжело и неописуемо скучно. Притом мне казалось, что здесь
все особенно друг друга остерегаются и боятся и что я приехал, очевидно,
напрасно, потому что пребывание здесь не может мне представить ничего
интересного.
Я ошибался.
Вечером я погулял немножко в одиночестве по городу и это произвело на
меня еще более удручающее впечатление: изобилие портерных и кабаков, группы
солдат, испитые тени какой-то бродяжной рвани и множество снующих по
тротуарам женщин известной жалкой профессии.
Я должен бы помнить, что благодать преобладает там, где
преизбыточествует грех, но я это забыл и возвратился домой подавленный и с
окончательно расстроенными нервами; я наскоро напился чаю в "беседной" и
потом вышел постоять на крыльцо, но, кажется, потревожил кухарку в тальме.
Она разговаривала с какою-то военною особою и все повторяла: "Ну так что!..
А мне хоть бы чтошеньки". Чтобы не сердить ее, я ушел в свой номер с
решительным намерением уснуть как можно крепче до утра, а завтра встать
пораньше и уехать восвояси утром же, ничего не дожидаясь.
Усталость и скука сильно клонили меня к изголовью довольно сносной
постели, которую я, впрочем, на всякий случай посыпал порядком порошком
персидской ромашки.
Намерение хорошо спать, однако, не удалось. Сначала мне все страшно
казалось: нет ли в кровати клопов, с которыми я в моей кочевой жизни имел
много неприятных столкновений на русских ночлегах, а потом стало лезть в
голову желание определить себе: в какую это я попал компанию, что это за
люди - больше дурные или больше хорошие, больше умные или больше глупые,
простаки или надувалы? И никак я этого не мог разобрать и не знал, как их
назвать и к какой отнести категории. А между тем сон развеялся, и мне вместо
отдыха угрожала раздражающая тоска бессонной ночи. Но, по счастию, едва все
стихло в коридорах, как по обе стороны моей комнаты пошли ночные звуки. У
меня оказалось разговорчивое соседство, на которое я сначала сердился, а
потом увлекся и начал слушать.
Справа пришлись у меня соседи только досадительные и даже, кажется, не
совсем с чистою совестью. По говору слышно было, что тут, должно быть,
помещены какой-то старичок со своею старушкою. Они все что-то перекладывали
и бурчали, причем старик употреблял букву ш вместо с и ж вместо з, а также
он употреблял что-то и из "штакана" и называл это "анкор". У них, очевидно,
было какое-то беспокойное домашнее обстоятельство, которое они приехали
уладить и кому-то угрожать, но при этом они и сами ощущали какой-то большой
страх за себя. Впрочем, больше беспокоилась одна старуха, которая была,
очевидно, довольно трусливого десятка, а старик был отважен.
- Ничего, мама, - говорит он старушке, - ничего, "не робей, воробей".
Это штарая наша кавкажская поговорка. Ты увидишь, что он нам дашт -
непременно дашт... плохо-плохо, что четвертную дашт. Меньше ехать не штоило.
- Хорошо, если даст!
- Дашт, нельзя, чтобы не дал, я уж шамую жадобрил, и ключницу тоже.
Шама-то вше поняла, как я могу ей и вред и польжу шделать, - могу штаратьша
вше ужнавать, и она будет жа наш ш
ни стало получить, что кому нужно. Я "припадал" с ними везде, где они
припадали, и держался сколь можно ближе всех их обычаев, и скоро ощутил, что
это невыразимо тяжело и неописуемо скучно. Притом мне казалось, что здесь
все особенно друг друга остерегаются и боятся и что я приехал, очевидно,
напрасно, потому что пребывание здесь не может мне представить ничего
интересного.
Я ошибался.
Вечером я погулял немножко в одиночестве по городу и это произвело на
меня еще более удручающее впечатление: изобилие портерных и кабаков, группы
солдат, испитые тени какой-то бродяжной рвани и множество снующих по
тротуарам женщин известной жалкой профессии.
Я должен бы помнить, что благодать преобладает там, где
преизбыточествует грех, но я это забыл и возвратился домой подавленный и с
окончательно расстроенными нервами; я наскоро напился чаю в "беседной" и
потом вышел постоять на крыльцо, но, кажется, потревожил кухарку в тальме.
Она разговаривала с какою-то военною особою и все повторяла: "Ну так что!..
А мне хоть бы чтошеньки". Чтобы не сердить ее, я ушел в свой номер с
решительным намерением уснуть как можно крепче до утра, а завтра встать
пораньше и уехать восвояси утром же, ничего не дожидаясь.
Усталость и скука сильно клонили меня к изголовью довольно сносной
постели, которую я, впрочем, на всякий случай посыпал порядком порошком
персидской ромашки.
Намерение хорошо спать, однако, не удалось. Сначала мне все страшно
казалось: нет ли в кровати клопов, с которыми я в моей кочевой жизни имел
много неприятных столкновений на русских ночлегах, а потом стало лезть в
голову желание определить себе: в какую это я попал компанию, что это за
люди - больше дурные или больше хорошие, больше умные или больше глупые,
простаки или надувалы? И никак я этого не мог разобрать и не знал, как их
назвать и к какой отнести категории. А между тем сон развеялся, и мне вместо
отдыха угрожала раздражающая тоска бессонной ночи. Но, по счастию, едва все
стихло в коридорах, как по обе стороны моей комнаты пошли ночные звуки. У
меня оказалось разговорчивое соседство, на которое я сначала сердился, а
потом увлекся и начал слушать.
Справа пришлись у меня соседи только досадительные и даже, кажется, не
совсем с чистою совестью. По говору слышно было, что тут, должно быть,
помещены какой-то старичок со своею старушкою. Они все что-то перекладывали
и бурчали, причем старик употреблял букву ш вместо с и ж вместо з, а также
он употреблял что-то и из "штакана" и называл это "анкор". У них, очевидно,
было какое-то беспокойное домашнее обстоятельство, которое они приехали
уладить и кому-то угрожать, но при этом они и сами ощущали какой-то большой
страх за себя. Впрочем, больше беспокоилась одна старуха, которая была,
очевидно, довольно трусливого десятка, а старик был отважен.
- Ничего, мама, - говорит он старушке, - ничего, "не робей, воробей".
Это штарая наша кавкажская поговорка. Ты увидишь, что он нам дашт -
непременно дашт... плохо-плохо, что четвертную дашт. Меньше ехать не штоило.
- Хорошо, если даст!
- Дашт, нельзя, чтобы не дал, я уж шамую жадобрил, и ключницу тоже.
Шама-то вше поняла, как я могу ей и вред и польжу шделать, - могу штаратьша
вше ужнавать, и она будет жа наш ш