чицы и рядом поменьше образ, перед ним лампада, аналой и
на полу вытертый коврик, а напротив деревянная скамья со спинкой, из так
называемых твердых диванов.
В разных местах фотографические и печатные портреты одного и того же
духовного лица.
С прихода все ожидатели идут к владычице и молятся, или, как говорят,
"припадают". Затем всех разводят в их номера.
Знакомые имеют номера излюбленные, которые как бы всегда состоят за
ними. Из них некоторые даже и не "припадают" в коридоре, а, поздоровавшись с
хозяйками, прямо проходят в "свои номера". Им только говорят:
- Пожалуйте.
Других, "которые первенькие, но почище", водворяют по усмотрению в
свободных номерах первого и второго этажа.
Это-аристократия необыкновенного дома. Они получают распределение
скоро. Им нет нужды ждать, пока разместят всех остальных. Прочих ключница
берет и ведет в общую.
У одного из окон нижнего коридора, за маленьким желтым шкафиком,
помещается отставной военный с очень серьезным выражением. Возле него на
табуретике сидит ребенок, мальчик лет девяти, имеющий в чертах большое
сходство с военным. Перед мальчиком куча вскрытых конвертов, с которых он
смачивает слюнями марки и переклеивает их в тетрадь. Делает он это скоро и
ловко и с замечательною, недетскою, серьезностью, которою, по-видимому,
очень заинтересована стоящая возле него кухарка в драповой тальме. Она долго
на него смотрит, и, наконец, вздыхает и говорит:
- Прелесть как ловко, - лапочки будто у мышоночка - так и виляют!
Отец этого прилежного отрока, очевидно, имеет здесь довольно серьезное
значение и сидит прочно на дебелом стуле, под которым постлан мягкий коврик.
Военный просматривает какие-то записки и что-то выкладывает на маленьких
счетах, но это его не вполне поглощает: он все видит и слышит; мимо него
никто не пройдет, чтобы он не увидел и не повел на него глазом и усами.
Шкафик у него покрыт черною, запачканною клеенкою, на которой стоит
чернильница с гусиным пером и лежат нарезанные листки бумаги.
В середине в шкафе есть чистые поминальные книжки, лампадное масло,
восковые свечи и ладан, а также какие-то брошюрки и фотографические портреты
меньшего и большего размера.
Воин этот-человек солидного века и несомненно очень твердого характера.
Прислуга дала ему прозвание "балык".
Номера нижнего этажа "Ажидации" все немножечко с грязной и с кисловатым
запахом, который как будто привезен сюда из разных мест крепко запеченным в
пирогах с горохом. Все "комнатки", кроме двух, имеют по одному окну с
худенькими занавесками, расщипанными дырками посередине на тех местах, где
их удобно можно сколоть булавками. Меблировка скудная, но, однако, в каждом
стойлице есть кровать, вешалка для платья, столик и стулья. В двух больших
комнатах, имеющих по два окна, стоит по скверному клеенчатому дивану. Одна
из этих комнат называется "общею", потому что в ней пристают такие из
ожидателей, которые не желают или не могут брать для себя отдельного номера.
Во всех комнатах есть образа и портретики; в общей комнате образ значительно
большего размера, чем в отдельных номерах, и перед ним теплится
"неугасимая". Другая неугасимая горит перед владычицей в коридоре.
Перед образами в номерах тоже есть лампады, которые, впрочем,
зажигаются при входе сюда ожидателей, н притом, без сомнения, на
на полу вытертый коврик, а напротив деревянная скамья со спинкой, из так
называемых твердых диванов.
В разных местах фотографические и печатные портреты одного и того же
духовного лица.
С прихода все ожидатели идут к владычице и молятся, или, как говорят,
"припадают". Затем всех разводят в их номера.
Знакомые имеют номера излюбленные, которые как бы всегда состоят за
ними. Из них некоторые даже и не "припадают" в коридоре, а, поздоровавшись с
хозяйками, прямо проходят в "свои номера". Им только говорят:
- Пожалуйте.
Других, "которые первенькие, но почище", водворяют по усмотрению в
свободных номерах первого и второго этажа.
Это-аристократия необыкновенного дома. Они получают распределение
скоро. Им нет нужды ждать, пока разместят всех остальных. Прочих ключница
берет и ведет в общую.
У одного из окон нижнего коридора, за маленьким желтым шкафиком,
помещается отставной военный с очень серьезным выражением. Возле него на
табуретике сидит ребенок, мальчик лет девяти, имеющий в чертах большое
сходство с военным. Перед мальчиком куча вскрытых конвертов, с которых он
смачивает слюнями марки и переклеивает их в тетрадь. Делает он это скоро и
ловко и с замечательною, недетскою, серьезностью, которою, по-видимому,
очень заинтересована стоящая возле него кухарка в драповой тальме. Она долго
на него смотрит, и, наконец, вздыхает и говорит:
- Прелесть как ловко, - лапочки будто у мышоночка - так и виляют!
Отец этого прилежного отрока, очевидно, имеет здесь довольно серьезное
значение и сидит прочно на дебелом стуле, под которым постлан мягкий коврик.
Военный просматривает какие-то записки и что-то выкладывает на маленьких
счетах, но это его не вполне поглощает: он все видит и слышит; мимо него
никто не пройдет, чтобы он не увидел и не повел на него глазом и усами.
Шкафик у него покрыт черною, запачканною клеенкою, на которой стоит
чернильница с гусиным пером и лежат нарезанные листки бумаги.
В середине в шкафе есть чистые поминальные книжки, лампадное масло,
восковые свечи и ладан, а также какие-то брошюрки и фотографические портреты
меньшего и большего размера.
Воин этот-человек солидного века и несомненно очень твердого характера.
Прислуга дала ему прозвание "балык".
Номера нижнего этажа "Ажидации" все немножечко с грязной и с кисловатым
запахом, который как будто привезен сюда из разных мест крепко запеченным в
пирогах с горохом. Все "комнатки", кроме двух, имеют по одному окну с
худенькими занавесками, расщипанными дырками посередине на тех местах, где
их удобно можно сколоть булавками. Меблировка скудная, но, однако, в каждом
стойлице есть кровать, вешалка для платья, столик и стулья. В двух больших
комнатах, имеющих по два окна, стоит по скверному клеенчатому дивану. Одна
из этих комнат называется "общею", потому что в ней пристают такие из
ожидателей, которые не желают или не могут брать для себя отдельного номера.
Во всех комнатах есть образа и портретики; в общей комнате образ значительно
большего размера, чем в отдельных номерах, и перед ним теплится
"неугасимая". Другая неугасимая горит перед владычицей в коридоре.
Перед образами в номерах тоже есть лампады, которые, впрочем,
зажигаются при входе сюда ожидателей, н притом, без сомнения, на