Я так и вскрикнула:
- Как Циона? Вы знаете ли, что такое Цион?
- А что же, он, кажется мне, очень ловкий.
- Но разве это все, что и нужно?
- А чего же в нем нет?
- Чтобы заменить Каткова, надо иметь его ум, гений и характер.
- Да, - он имел блестящее изложение.
- Не только изложение, а и характер!
- Да; но я с ним ладил.
Надо было обладать всей моей выдержкой, чтобы не ответить этому умнику:
"Милостивый государь - вы со всеми ладите и ничего не стоите. Спешите скорее
в ваш Петербург и постарайтесь держать при себе сколько-нибудь способных
людей, которые могли бы не совсем скверно управлять от вашего имени вашей
частью"... Слушать этих людей - берет только зло и досада... Мы, "бабы", по
крайней мере не затемнены канцелярщиной, и мы видим дела яснее и проще... Я
там же, на похоронах Каткова увидала, что здесь стало не с кем говорить, и
уехала к моим заграничным друзьям. С теми я если и не могу соглашаться в их
взглядах на значение и внутреннюю политику России, то у меня с ними есть
другие пункты... И наконец, - просто они хорошо воспитаны, и я к ним
привыкла, а у нас по всем теперешним седым головам прополз в свое время
нигилизм, и нет ни на одного надежды... У молодежи - стерляжьи сапожки и
такие же стерляжьи мордочки и сердца... Я ничего не жду и от молодежи... "Ее
грядущее иль мрачно, иль темно..." {21} Но вы мне бросили слово, оброненное
вам очень простосердечной моей приятельницей о "первой даме", и у меня
забилось, замерло и вновь забилось сердце...
Жомини остановился и молвил в другом тоне:
- Я вдруг ее понял!.. Понял, и у меня тоже забилось, замерло и вновь
забилось сердце.
X
Так, господа: я вам рассказываю теперь ужаснейшую вещь и говорю - как я
был ею встревожен, а вы спокойны, и это значит, что вы не поняли, в чем
заключался ужас того положения, которое начало образовываться и
обозначаться, и я... не знаю... право, мне кажется, я хотел молиться и
благодарить Бога за то, что Он привел меня сюда в этот роковой час, когда
под буклями нашей Цибелы блеснула обрадовавшая ее мысль, от которой у меня
зашевелились на голове все волосы! Я понял, что она облюбовала роль той
стародавней старушки Зиновьевой и откроет состязательную игру на роли
"первой дамы"... Я в ту же минуту представил себе все, как они ринутся в это
состязание, - с таким азартом и до чего доведут свое усердие! Я до того
покраснел, что, боясь себя выдать, поспешно встал и, подойдя к окну,
прислонил лоб к настывшему стеклу...
К моему счастию, ни Цибела, ни Корибант не заметили моего волнения: они
оба были так заняты собою и происходящим между ними живым обменом мыслей,
что, вероятно, приписали мое фортификационное движение любопытству к
какой-нибудь уличной сцене или простому желанию посмотреть, какая на дворе
погода. - И они действительно уже спешили сообщать друг другу имена самых
знатных дам и обдумывали план - как "возбудить в них чувство" и склонить их
к тому, чтобы они будто бы сами по себе захотели подражать орловской
Зиновьевой. Тогда им только намекнуть, что для них есть занятие, и они вдруг
сделают все, что хотите. Предположение же было сделать "реставрацию чести",
- то есть как Зиновьева восстановила в человеческом достоинстве
оскорбленного общим отчуждением высеченного Козюлькина, - так, чтобы все
наши
- Как Циона? Вы знаете ли, что такое Цион?
- А что же, он, кажется мне, очень ловкий.
- Но разве это все, что и нужно?
- А чего же в нем нет?
- Чтобы заменить Каткова, надо иметь его ум, гений и характер.
- Да, - он имел блестящее изложение.
- Не только изложение, а и характер!
- Да; но я с ним ладил.
Надо было обладать всей моей выдержкой, чтобы не ответить этому умнику:
"Милостивый государь - вы со всеми ладите и ничего не стоите. Спешите скорее
в ваш Петербург и постарайтесь держать при себе сколько-нибудь способных
людей, которые могли бы не совсем скверно управлять от вашего имени вашей
частью"... Слушать этих людей - берет только зло и досада... Мы, "бабы", по
крайней мере не затемнены канцелярщиной, и мы видим дела яснее и проще... Я
там же, на похоронах Каткова увидала, что здесь стало не с кем говорить, и
уехала к моим заграничным друзьям. С теми я если и не могу соглашаться в их
взглядах на значение и внутреннюю политику России, то у меня с ними есть
другие пункты... И наконец, - просто они хорошо воспитаны, и я к ним
привыкла, а у нас по всем теперешним седым головам прополз в свое время
нигилизм, и нет ни на одного надежды... У молодежи - стерляжьи сапожки и
такие же стерляжьи мордочки и сердца... Я ничего не жду и от молодежи... "Ее
грядущее иль мрачно, иль темно..." {21} Но вы мне бросили слово, оброненное
вам очень простосердечной моей приятельницей о "первой даме", и у меня
забилось, замерло и вновь забилось сердце...
Жомини остановился и молвил в другом тоне:
- Я вдруг ее понял!.. Понял, и у меня тоже забилось, замерло и вновь
забилось сердце.
X
Так, господа: я вам рассказываю теперь ужаснейшую вещь и говорю - как я
был ею встревожен, а вы спокойны, и это значит, что вы не поняли, в чем
заключался ужас того положения, которое начало образовываться и
обозначаться, и я... не знаю... право, мне кажется, я хотел молиться и
благодарить Бога за то, что Он привел меня сюда в этот роковой час, когда
под буклями нашей Цибелы блеснула обрадовавшая ее мысль, от которой у меня
зашевелились на голове все волосы! Я понял, что она облюбовала роль той
стародавней старушки Зиновьевой и откроет состязательную игру на роли
"первой дамы"... Я в ту же минуту представил себе все, как они ринутся в это
состязание, - с таким азартом и до чего доведут свое усердие! Я до того
покраснел, что, боясь себя выдать, поспешно встал и, подойдя к окну,
прислонил лоб к настывшему стеклу...
К моему счастию, ни Цибела, ни Корибант не заметили моего волнения: они
оба были так заняты собою и происходящим между ними живым обменом мыслей,
что, вероятно, приписали мое фортификационное движение любопытству к
какой-нибудь уличной сцене или простому желанию посмотреть, какая на дворе
погода. - И они действительно уже спешили сообщать друг другу имена самых
знатных дам и обдумывали план - как "возбудить в них чувство" и склонить их
к тому, чтобы они будто бы сами по себе захотели подражать орловской
Зиновьевой. Тогда им только намекнуть, что для них есть занятие, и они вдруг
сделают все, что хотите. Предположение же было сделать "реставрацию чести",
- то есть как Зиновьева восстановила в человеческом достоинстве
оскорбленного общим отчуждением высеченного Козюлькина, - так, чтобы все
наши