as {правдами и неправдами
(лат.).} в самое непримиримое противоречие и подставить ей ногу.
Я как сейчас помню особенное, не свободное от злобы удовольствие, какое
я ощущал, притая дыхание, в ожидании того: чем прервет тишину безмолвия наша
дама? И вот, когда она, перестав шевелить бахрому кресла, провела рукою по
лбу и поправила свои дипломатические букли, я почувствовал, что в ней, как
говорит Фауст: Трепещут пульсы жизни вожделенно.-
Я обратился в слух, и было что послушать! Она придала тону своего
голоса гармоническую теплоту и задушевность и заговорила тихо:
- Ваш рассказ потряс меня глубоко!.. Он перенес меня далеко вдаль, к
воспоминаниям детства... Я чувствовала вновь их - наши милые, патриархальные
помещичьи усадьбы, где складывалась сильная, самостоятельная русская мысль и
где доживали потом свой век этакие Анны Николаевны. Святые женщины, святые!
Их ничем нельзя было ни запугать, ни подкупить: они все видели и все
разумели. Им подобает поклоненье. Я об ней тоже слыхала... об этой старушке
Зиновьевой. Наша губерния ведь соседняя с Орловской, или, как наши мужики
говорят: "мы в суседях". Мы с нею могли бы даже немножечко своими счесться,
- так как она шла из рода Масальских. И в ней хорошо то, что она не только
действительно хотела быть, но и умела быть "первою дамой" в своем дворянском
мире. И была такою дамою, потому что сидела в деревне! Да-с! Но теперь наше
дворянство выбито из колеи и рассеяно, и обретается не в авантаже... Если
говорить правду, то за дворян с искренностию бьется только один Мещерский,
но он оклеветан и не может иметь силы {17}. Аксаков искренно любил славян,
но относился неуважительно к дворянскому сословию... Ведь это он желал,
чтобы "все русские люди были произведены в дворяне"! Да, да, да! Он это даже
имел наглость напечатать! {18} После этого я и Федор Иванович Тютчев ему
вымыли голову, и он отпирался, - говорил, что это было сказано им в шутку,
но Тютчев ему сказал: "Мой милый друг, - кого слушают многие, тот такими
вещами не шутит"... А главное, он сам смеялся над дворянами, а сам угодничал
Кокореву... Как он попал в московский банк и что получал там! {19} Это ведь
своего рода история, которая когда-нибудь сделается известною и удивит
многих. А теперь кто мог бы сослужить службу, так это Ростислав Фадеев...
Это был человек дворянской формы, но его заморили... Вы его близко знали, но
я знала еще ближе: мы с ним провели многие дни в разговорах в Вене, и я имею
полное право сказать, что это именно был тот человек, который нам теперь был
бы нужен, но его-то у нас теперь и нет... И я не обольщаюсь, что у нас
кто-нибудь есть, а напротив, я не стыжусь сказать, что у нас теперь никого
нет. Один самый сильный человек из партии Гладстона сказал мне: "Извините,
но Бисмарк был прав, когда сказал, что у вас "не с кем спорить"". Я сообщила
это покойному Каткову, и он это напечатал. И W., которого нам велят считать
нашим другом, говорил мне по секрету: "Ваши все стоят на уровне старшего
дворника, хотя и говорят по-французски". И любя знать правду, я считаю
гораздо достойнее признать эту правду, как бы она ни была горька, чем
лепетать такой вздор, какой я слышала от одного сановника на похоронах
Каткова. Я ему сказала:
- Что ж теперь делать? Мы осиротели.
А он отвечает:
- Да; покойник незаменим... Разве на его место Циона поставить! {20}
(лат.).} в самое непримиримое противоречие и подставить ей ногу.
Я как сейчас помню особенное, не свободное от злобы удовольствие, какое
я ощущал, притая дыхание, в ожидании того: чем прервет тишину безмолвия наша
дама? И вот, когда она, перестав шевелить бахрому кресла, провела рукою по
лбу и поправила свои дипломатические букли, я почувствовал, что в ней, как
говорит Фауст: Трепещут пульсы жизни вожделенно.-
Я обратился в слух, и было что послушать! Она придала тону своего
голоса гармоническую теплоту и задушевность и заговорила тихо:
- Ваш рассказ потряс меня глубоко!.. Он перенес меня далеко вдаль, к
воспоминаниям детства... Я чувствовала вновь их - наши милые, патриархальные
помещичьи усадьбы, где складывалась сильная, самостоятельная русская мысль и
где доживали потом свой век этакие Анны Николаевны. Святые женщины, святые!
Их ничем нельзя было ни запугать, ни подкупить: они все видели и все
разумели. Им подобает поклоненье. Я об ней тоже слыхала... об этой старушке
Зиновьевой. Наша губерния ведь соседняя с Орловской, или, как наши мужики
говорят: "мы в суседях". Мы с нею могли бы даже немножечко своими счесться,
- так как она шла из рода Масальских. И в ней хорошо то, что она не только
действительно хотела быть, но и умела быть "первою дамой" в своем дворянском
мире. И была такою дамою, потому что сидела в деревне! Да-с! Но теперь наше
дворянство выбито из колеи и рассеяно, и обретается не в авантаже... Если
говорить правду, то за дворян с искренностию бьется только один Мещерский,
но он оклеветан и не может иметь силы {17}. Аксаков искренно любил славян,
но относился неуважительно к дворянскому сословию... Ведь это он желал,
чтобы "все русские люди были произведены в дворяне"! Да, да, да! Он это даже
имел наглость напечатать! {18} После этого я и Федор Иванович Тютчев ему
вымыли голову, и он отпирался, - говорил, что это было сказано им в шутку,
но Тютчев ему сказал: "Мой милый друг, - кого слушают многие, тот такими
вещами не шутит"... А главное, он сам смеялся над дворянами, а сам угодничал
Кокореву... Как он попал в московский банк и что получал там! {19} Это ведь
своего рода история, которая когда-нибудь сделается известною и удивит
многих. А теперь кто мог бы сослужить службу, так это Ростислав Фадеев...
Это был человек дворянской формы, но его заморили... Вы его близко знали, но
я знала еще ближе: мы с ним провели многие дни в разговорах в Вене, и я имею
полное право сказать, что это именно был тот человек, который нам теперь был
бы нужен, но его-то у нас теперь и нет... И я не обольщаюсь, что у нас
кто-нибудь есть, а напротив, я не стыжусь сказать, что у нас теперь никого
нет. Один самый сильный человек из партии Гладстона сказал мне: "Извините,
но Бисмарк был прав, когда сказал, что у вас "не с кем спорить"". Я сообщила
это покойному Каткову, и он это напечатал. И W., которого нам велят считать
нашим другом, говорил мне по секрету: "Ваши все стоят на уровне старшего
дворника, хотя и говорят по-французски". И любя знать правду, я считаю
гораздо достойнее признать эту правду, как бы она ни была горька, чем
лепетать такой вздор, какой я слышала от одного сановника на похоронах
Каткова. Я ему сказала:
- Что ж теперь делать? Мы осиротели.
А он отвечает:
- Да; покойник незаменим... Разве на его место Циона поставить! {20}