ать, а он и сам
никогда никого к танцам не приглашал, а когда Анна Николаевна Зиновьева
овдовела и приехала из-за границы в Орловскую губернию жить в свою деревню
{15} и сейчас же сделалась у нас первою дамой, то она как-то это услыхала
про все шутовства Козюлькина... кажется, от протопопа, который имел большой
крест и камилавку {16}, и она его спросила: за что дворяне все Козюлькиным
пренебрегали, и протопоп ей рассказал, а она сейчас же послала своего
камердинера - просить Козюлькина познакомиться, и, пригласивши его к себе на
бал на свои именины, открыла с ним танцы в первой паре в полонезе... И вдруг
всеобщее отношение к нему с этих пор перевернула... Это... потому что Анна
Николаевна была за границею известна и перед нею в уезде все были очень
искательны и уважали ее как первую даму.
IX
Тут Корибант. так прекрасно изложивший историю Козюлькина, опять
привскочил и вскричал:
- Я ее за это и схватил за лапы!
Жомини говорил, что он этого будто немножко испугался, потому что не
понял, какой эпизод за этим начнется. Он взглянул на Цибелу и заметил, что
ее возвышенное дипломатическое лицо тоже оживлено большим вниманием.
А Корибант продолжал:
- Я ей сказал: вы мне сами дались в руки! И Питулина смутилась.
Тут Корибант даже засмеялся от удовольствия, какое принесло ему
воспоминание о смущении Питулины, и представил ее манерою:
- Как именно я попалась в руки? Что такое я сказала дурное?.. За что вы
хотите меня... "по большой Тверской, по Калязинской"?
- И представьте себе - эта удивительная дама вдруг вся встревожилась и
понесла:
- Можете именно спросить у всех старых дворян в Орловской губернии, что
я ничего не выдумала: Козюлькин действительно был, и Анна Николаевна
Зиновьева существовать изволили...
- Успокойтесь, - сказал ей Корибант, - вам совсем нечего пугаться: вы
отнюдь не сказали ничего дурного, а напротив, вы сказали самое прекрасное и
достойное подражания! Этот ваш Козюлькин, хоть мелкий и ничтожный человек,
но он в своем роде именно трогателен; а Анна Николаевна Зиновьева эта -
просто прелесть и даже прекрасна! В ней вы даете всем живой пример и урок
того, как должна поступать настоящая высокопоставленная дама.
Именно так и надо поступать, как поступила Анна Николаевна: она, как
настоящая "первая дама", - взяла высеченного господина Козюлькина и прошла с
ним в первой паре в полонезе. И этим все сказано. Dixi! Я сказал!
- Dixi! - опять повторил Корибант и, поклонясь картинно нашей
дипломатической вдохновительнице, он сел - и умолк.
Момент был чрезвычайный - острый и в то же время какой-то уносящий и
пленительный. Мы все трое глубоко чувствовали его серьезность, и я сам
поистине, без всяких шуток говорю, что я никогда не забуду этих минут,
врезавшихся в моей памяти с удивительною живостью и силой. Слово, которое
теперь следовало сказать - очевидно, было за нашей достопочтенной хозяйкой,
и она это чувствовала: все черты ее лица отлились теперь в прекрасный,
целостный образ гармонического сознания своих сил и планов и надежд. Я едва
смел глядеть на нее из полуопущенных век и вдруг... черт меня возьми, - мне
в одно мгновение ясно стало, что ее совсем обвила и захватила к себе самая
теплая и уносящая поэзия, а я здесь попал как нельзя более кстати, для того,
чтобы вступить с этою поэзиею per fas etnef
никогда никого к танцам не приглашал, а когда Анна Николаевна Зиновьева
овдовела и приехала из-за границы в Орловскую губернию жить в свою деревню
{15} и сейчас же сделалась у нас первою дамой, то она как-то это услыхала
про все шутовства Козюлькина... кажется, от протопопа, который имел большой
крест и камилавку {16}, и она его спросила: за что дворяне все Козюлькиным
пренебрегали, и протопоп ей рассказал, а она сейчас же послала своего
камердинера - просить Козюлькина познакомиться, и, пригласивши его к себе на
бал на свои именины, открыла с ним танцы в первой паре в полонезе... И вдруг
всеобщее отношение к нему с этих пор перевернула... Это... потому что Анна
Николаевна была за границею известна и перед нею в уезде все были очень
искательны и уважали ее как первую даму.
IX
Тут Корибант. так прекрасно изложивший историю Козюлькина, опять
привскочил и вскричал:
- Я ее за это и схватил за лапы!
Жомини говорил, что он этого будто немножко испугался, потому что не
понял, какой эпизод за этим начнется. Он взглянул на Цибелу и заметил, что
ее возвышенное дипломатическое лицо тоже оживлено большим вниманием.
А Корибант продолжал:
- Я ей сказал: вы мне сами дались в руки! И Питулина смутилась.
Тут Корибант даже засмеялся от удовольствия, какое принесло ему
воспоминание о смущении Питулины, и представил ее манерою:
- Как именно я попалась в руки? Что такое я сказала дурное?.. За что вы
хотите меня... "по большой Тверской, по Калязинской"?
- И представьте себе - эта удивительная дама вдруг вся встревожилась и
понесла:
- Можете именно спросить у всех старых дворян в Орловской губернии, что
я ничего не выдумала: Козюлькин действительно был, и Анна Николаевна
Зиновьева существовать изволили...
- Успокойтесь, - сказал ей Корибант, - вам совсем нечего пугаться: вы
отнюдь не сказали ничего дурного, а напротив, вы сказали самое прекрасное и
достойное подражания! Этот ваш Козюлькин, хоть мелкий и ничтожный человек,
но он в своем роде именно трогателен; а Анна Николаевна Зиновьева эта -
просто прелесть и даже прекрасна! В ней вы даете всем живой пример и урок
того, как должна поступать настоящая высокопоставленная дама.
Именно так и надо поступать, как поступила Анна Николаевна: она, как
настоящая "первая дама", - взяла высеченного господина Козюлькина и прошла с
ним в первой паре в полонезе. И этим все сказано. Dixi! Я сказал!
- Dixi! - опять повторил Корибант и, поклонясь картинно нашей
дипломатической вдохновительнице, он сел - и умолк.
Момент был чрезвычайный - острый и в то же время какой-то уносящий и
пленительный. Мы все трое глубоко чувствовали его серьезность, и я сам
поистине, без всяких шуток говорю, что я никогда не забуду этих минут,
врезавшихся в моей памяти с удивительною живостью и силой. Слово, которое
теперь следовало сказать - очевидно, было за нашей достопочтенной хозяйкой,
и она это чувствовала: все черты ее лица отлились теперь в прекрасный,
целостный образ гармонического сознания своих сил и планов и надежд. Я едва
смел глядеть на нее из полуопущенных век и вдруг... черт меня возьми, - мне
в одно мгновение ясно стало, что ее совсем обвила и захватила к себе самая
теплая и уносящая поэзия, а я здесь попал как нельзя более кстати, для того,
чтобы вступить с этою поэзиею per fas etnef