райнего успеха ему стали предлагать еще одну
аудиенцию, при которой он надеялся "стать в голове всех казачьих войск и,
набрав денег, всем утереть нос"... Михаил же Никифорович, с позволения
вашего, так одурел, что и этакую претензию проходимца почитал за
"необходимое завершение прибытия этого смелого человека в столицу русского
царства". Это стали поддерживать за обедами общественные ораторы, а также и
известные деятели в печати, а один молодой поэт даже читал друзьям стихи,
заготовленные к дню свидания, а "серая публика" ходила смотреть "подносного
мальчонку и зверушку". Все кипело и все уже было начеку. Нашлась достаточная
доля и между сановниками, которым очень нравилось, чтобы господин Ашинов
успел в своей "конечной цели", и... и - стыдно вспомнить, - все почти тогда
вслух говорили, что "никаким прошлым этого человека стесняться не стоит". -
"Мало ли, что он "воровской казак"! Казаки и все не ахти какие чистюльки...
Если бы предки наши стеснялись казачьим воровством Ермака, то не получили бы
Сибири!" - И уж как дошли до этого примиряющего с воровством прецедента, то
все сомнения пали. Все вдруг обрадовались и, как говорит Щедрин, - "со
всяким стыдом сразу покончили". Положение привольное! И оно с известной,
патриархальной, точки зрения, пожалуй, может быть, и в самом деле было бы
для домашнего обихода хорошо, но мы, злополучные дипломаты, стоим на пороге,
так, что у нас затылок дома, а глаза в чужие край смотрят: - мы не находили
радости давать соседям право утверждать, будто у нас "со всяким стыдом
покончено", и... опять явилась необходимость что-то сынтриговать... Быть
может, вы нам и эту вторую интригу простите?
Князь молча поклонился.
- Ну да, - продолжал Жомини, - я вижу, мы с вами все больше сближаемся
и, может быть, пока доедем до Петербурга, совсем объединимся в наших
понятиях об интриге. Я вам до сих пор указал только случаи, когда мы
поинтриговали, а теперь я приведу очень веселый случай, при котором покажу
самый процесс, как приходится вести интригу, и вы увидите, что это есть
настоящие и неоценимые наши заслуги.
IV
Дело касается опять тех же самых болгар, которых вы упрекнули
политическою неблагодарностью. Но нам приходилось действовать не против
неблагодарных, а против тех, которые делали историю другого рода. Вдруг
оттуда стали прибывать сюда к нам болгары, которые приносили нам жалобы на
своих за бесцеремонное с ними обхождение: проще сказать, они жаловались, что
их секли!
- Что же? ведь это и в самом деле было, - сказал князь.
- Да; все говорят, будто было, - отвечал Жомини, - и наша дипломатия
этого не отвергала, но ведь их прибывало все больше и больше, и каждый
говорил: "Меня, братушка, секли", - "и меня секли", и "ой, и меня секли"?..
Я вас спрашиваю: что же мы могли всем им сделать? Сначала первым, которые
поспели сообщить нам об этих неприятностях, мы доставили из наших средств
некоторые утешения; но в этом-то и была ошибка. После этого оттуда хлынул
целый поток пострадавших, и каждый хотел быть утешенным... Это стало
казаться странным: выходило, что жестокий Паница сечет своих бедных
соотечественников ежедневно и направо иналево {9}... Где же нам всех этих
обиженных утешить и устроить? Положение г Паницы было гораздо
легче, чем наше: чтобы высечь человека, нужно немного, а чтобы устрои
аудиенцию, при которой он надеялся "стать в голове всех казачьих войск и,
набрав денег, всем утереть нос"... Михаил же Никифорович, с позволения
вашего, так одурел, что и этакую претензию проходимца почитал за
"необходимое завершение прибытия этого смелого человека в столицу русского
царства". Это стали поддерживать за обедами общественные ораторы, а также и
известные деятели в печати, а один молодой поэт даже читал друзьям стихи,
заготовленные к дню свидания, а "серая публика" ходила смотреть "подносного
мальчонку и зверушку". Все кипело и все уже было начеку. Нашлась достаточная
доля и между сановниками, которым очень нравилось, чтобы господин Ашинов
успел в своей "конечной цели", и... и - стыдно вспомнить, - все почти тогда
вслух говорили, что "никаким прошлым этого человека стесняться не стоит". -
"Мало ли, что он "воровской казак"! Казаки и все не ахти какие чистюльки...
Если бы предки наши стеснялись казачьим воровством Ермака, то не получили бы
Сибири!" - И уж как дошли до этого примиряющего с воровством прецедента, то
все сомнения пали. Все вдруг обрадовались и, как говорит Щедрин, - "со
всяким стыдом сразу покончили". Положение привольное! И оно с известной,
патриархальной, точки зрения, пожалуй, может быть, и в самом деле было бы
для домашнего обихода хорошо, но мы, злополучные дипломаты, стоим на пороге,
так, что у нас затылок дома, а глаза в чужие край смотрят: - мы не находили
радости давать соседям право утверждать, будто у нас "со всяким стыдом
покончено", и... опять явилась необходимость что-то сынтриговать... Быть
может, вы нам и эту вторую интригу простите?
Князь молча поклонился.
- Ну да, - продолжал Жомини, - я вижу, мы с вами все больше сближаемся
и, может быть, пока доедем до Петербурга, совсем объединимся в наших
понятиях об интриге. Я вам до сих пор указал только случаи, когда мы
поинтриговали, а теперь я приведу очень веселый случай, при котором покажу
самый процесс, как приходится вести интригу, и вы увидите, что это есть
настоящие и неоценимые наши заслуги.
IV
Дело касается опять тех же самых болгар, которых вы упрекнули
политическою неблагодарностью. Но нам приходилось действовать не против
неблагодарных, а против тех, которые делали историю другого рода. Вдруг
оттуда стали прибывать сюда к нам болгары, которые приносили нам жалобы на
своих за бесцеремонное с ними обхождение: проще сказать, они жаловались, что
их секли!
- Что же? ведь это и в самом деле было, - сказал князь.
- Да; все говорят, будто было, - отвечал Жомини, - и наша дипломатия
этого не отвергала, но ведь их прибывало все больше и больше, и каждый
говорил: "Меня, братушка, секли", - "и меня секли", и "ой, и меня секли"?..
Я вас спрашиваю: что же мы могли всем им сделать? Сначала первым, которые
поспели сообщить нам об этих неприятностях, мы доставили из наших средств
некоторые утешения; но в этом-то и была ошибка. После этого оттуда хлынул
целый поток пострадавших, и каждый хотел быть утешенным... Это стало
казаться странным: выходило, что жестокий Паница сечет своих бедных
соотечественников ежедневно и направо иналево {9}... Где же нам всех этих
обиженных утешить и устроить? Положение г Паницы было гораздо
легче, чем наше: чтобы высечь человека, нужно немного, а чтобы устрои