решен в нашу пользу и под это решение никто не станет
подкапываться.
- Конечно, конечно - покуда "с нами Бог" {6}, но мы не знатоки
церковного права и по своей дипломатической трусости боимся опираться на
средства малоизвестные, и потому предпочли обратиться к тому, что уже
испробовано и что дает известные, определенные результаты...
- То есть вы сынтриговали, чтобы болгарам не было запрета выделиться
из-под зависимости патриарха.
- Да, - немножечко сынтриговали.
- И болгары вам за это прекрасно заплатили...
- Я не совсем ясно понимаю: о какой вы говорите плате? Вы, может быть,
разумеете их "неблагодарность"?
- Конечно!
Жомини сделал гримасу и отвечал:
- Ну, благодарность в политике... Это знаете, ведь такие вещи, о
которых напрасно говорить, и мы, сынтриговав, как умели, против русских
друзей византийских монахов, заботились вовсе не о том, чтобы сделать
удовольствие болгарам, о которых мы имеем довольно близкие представления; а
мы берегли Россию от всякого беспокойства когда бы то ни было вновь думать и
рассуждать о том, что у нас сделано в своей лаборатории и по своему рецепту.
- Я вас понимаю, - сказал князь, - но как же вы это оборудовали? как вы
интриговали?
- А это после... когда-нибудь... И поверьте, это совсем не особенно
хитро и интересно, а только хлопотливо.
- А очень хлопотливо?
- О, очень! время обнаружит со временем все наше интриганство в этом
деле, и тогда окажется, что мы иногда стояли на высоте патриотического
призвания не ниже тех, которые иногда слишком громко шумят о своем слепом
патриотизме, и вы согласитесь тогда оказать мне доверие, - что интрига
бывает нужна, а теперь я расскажу вам о некоторой другой интриге, которая
опять касается такого неважного с вида дела, до которого внешней политике,
собственно говоря, как будто никакого касательства нет, но которое люди
крутой патриотической складки так поставили, что бедные дипломаты
почувствовали необходимость пуститься в интригу, чтобы помешать довольно
большой глупости и остановить позорнейший скандал, затеянный дальновидным
дипломатическим умом самого Каткова.
- Как это: вы сочетаете слова: "глупость" и "Катков". Разве Катков
делал глупости?
- Делал, и очень большие, и очень грубые. Не позабудьте, что он открыл
и навязал России таких людей, с которыми ни один порядочный человек не хотел
бы знаться. Из них здесь назову Ашинова {7}.
- Ах, вы это об этом "воровском казаке"! - воскликнул князь и
расхохотался.
- Да, вот я об этом господине Ашинове, от воспоминания о котором вы
теперь изволите так мило смеяться... Но ведь было время, когда возвещение о
нем принимали иначе.
- Мне он никогда не казался ничем другим, как прощелыгою.
- Это очень может быть, и я даже нимало не сомневаюсь, что всякий
рассудительный человек не мог хорошо думать об этом артисте, но, благодаря
нашему Михаиле Никифоровичу, мы с этим Ашиновым имели черт знает сколько
хлопот, и это не дошло до большой глупости только благодаря нашей интриге.
III
Я, как только прочел в газете Каткова о появлении "атамана вольных
казаков", так мне показалось, что почтеннейший Михаил Никифорович как будто
изменяет своей прозорливости, с которою он нас учил и которой мы с
благодарностию обязательно слушались, но н
подкапываться.
- Конечно, конечно - покуда "с нами Бог" {6}, но мы не знатоки
церковного права и по своей дипломатической трусости боимся опираться на
средства малоизвестные, и потому предпочли обратиться к тому, что уже
испробовано и что дает известные, определенные результаты...
- То есть вы сынтриговали, чтобы болгарам не было запрета выделиться
из-под зависимости патриарха.
- Да, - немножечко сынтриговали.
- И болгары вам за это прекрасно заплатили...
- Я не совсем ясно понимаю: о какой вы говорите плате? Вы, может быть,
разумеете их "неблагодарность"?
- Конечно!
Жомини сделал гримасу и отвечал:
- Ну, благодарность в политике... Это знаете, ведь такие вещи, о
которых напрасно говорить, и мы, сынтриговав, как умели, против русских
друзей византийских монахов, заботились вовсе не о том, чтобы сделать
удовольствие болгарам, о которых мы имеем довольно близкие представления; а
мы берегли Россию от всякого беспокойства когда бы то ни было вновь думать и
рассуждать о том, что у нас сделано в своей лаборатории и по своему рецепту.
- Я вас понимаю, - сказал князь, - но как же вы это оборудовали? как вы
интриговали?
- А это после... когда-нибудь... И поверьте, это совсем не особенно
хитро и интересно, а только хлопотливо.
- А очень хлопотливо?
- О, очень! время обнаружит со временем все наше интриганство в этом
деле, и тогда окажется, что мы иногда стояли на высоте патриотического
призвания не ниже тех, которые иногда слишком громко шумят о своем слепом
патриотизме, и вы согласитесь тогда оказать мне доверие, - что интрига
бывает нужна, а теперь я расскажу вам о некоторой другой интриге, которая
опять касается такого неважного с вида дела, до которого внешней политике,
собственно говоря, как будто никакого касательства нет, но которое люди
крутой патриотической складки так поставили, что бедные дипломаты
почувствовали необходимость пуститься в интригу, чтобы помешать довольно
большой глупости и остановить позорнейший скандал, затеянный дальновидным
дипломатическим умом самого Каткова.
- Как это: вы сочетаете слова: "глупость" и "Катков". Разве Катков
делал глупости?
- Делал, и очень большие, и очень грубые. Не позабудьте, что он открыл
и навязал России таких людей, с которыми ни один порядочный человек не хотел
бы знаться. Из них здесь назову Ашинова {7}.
- Ах, вы это об этом "воровском казаке"! - воскликнул князь и
расхохотался.
- Да, вот я об этом господине Ашинове, от воспоминания о котором вы
теперь изволите так мило смеяться... Но ведь было время, когда возвещение о
нем принимали иначе.
- Мне он никогда не казался ничем другим, как прощелыгою.
- Это очень может быть, и я даже нимало не сомневаюсь, что всякий
рассудительный человек не мог хорошо думать об этом артисте, но, благодаря
нашему Михаиле Никифоровичу, мы с этим Ашиновым имели черт знает сколько
хлопот, и это не дошло до большой глупости только благодаря нашей интриге.
III
Я, как только прочел в газете Каткова о появлении "атамана вольных
казаков", так мне показалось, что почтеннейший Михаил Никифорович как будто
изменяет своей прозорливости, с которою он нас учил и которой мы с
благодарностию обязательно слушались, но н