теля. Потому, возможно, он столь настойчиво
возвращался к своему замыслу, потому испытывал недовольство, вновь и вновь
перерабатывая текст, что ощущал потребность в убедительной дискредитации
любой политической доктрины - не только лево-радикальной (на полемику с
нигилизмом Лесков положил едва ли не всю жизнь, расплатившись за это своей
репутацией), но и консервативной, некогда для него притягательной.
И хотя в рассказе затронуты события конца 1880-х гг , предметом
авторской иронии оказались те самые панславистские упования, которые Лесков
еще в 1870-е гг. наблюдал с близкого расстояния, завязав контакты с
московскими славянофилами и прежде всего - с их лидером Иваном Аксаковым.
Как писатель ни дорожил этими связями, но и в те годы панславизм казался ему
ребяческой иллюзией, а десятилетием спустя, когда похмельем мучились многие
из недавних защитников братьев-славян, разоблачить эту кампанию было
особенно соблазнительно. Правда - и рискованно. В эпоху Александра III "люди
крутой патриотической складки" все больше входили в силу, и неудивительно,
что писателю так и не удалось довести рассказ до печатного станка.
Такова к тому же природа таланта Лескова, что критика идей обычно
превращалась под его пером в карикатуру на их носителей, придавая самой
масштабной полемике оттенок личной вражды, тем труднее маскируемой, что
Лесков редко мог без раздражения вспомнить своих давних единомышленников. И
все же - маскируемой.
"Неоцененные услуги" - коварный памфлет. Четко пропечатанная поначалу
картина с резко очерченными деталями и конкретными реалиями убеждает как
будто, что перед нами правдивая история, бесхитростно изложенная
непритязательным бытописателем, каким Лесков любил представать, подбирая
скромные подзаголовки своим произведениям. "Отрывки из воспоминаний",
излюбленное авторское определение жанра, - не более как ловушка для
доверчивого читателя: исподволь Лесков менял манеру письма, решительно
смещал акценты и даже искажал реальные события, замутняя при этом картину
загадочными несообразностями, подергивая полуромантической дымкой или смело
шаржируя, нарушая пропорции и попирая масштабы. Не случайно в рассказе
цитируется - и явно, и скрыто - М. Е. Салтыков-Щедрин. Лесков многому у него
научился, взрастив, однако, гротескные приемы на совсем иной, не щедринской,
почве. Идеализация и буффонада, лирическая стихия и комический алогизм
всегда органично уживались у Лескова, а в публикуемом рассказе сплелись
столь тесно, что границы не ощущаются - и мы лишь с удивлением уже
постфактум замечаем, что орловские предания, неизменно связанные для Лескова
с незыблемыми этическими ценностями, внезапно травестируются петербургским
высшим светом, вызывавшим у писателя глубокий скепсис.
Предмет самых заботливых попечений Лескова, "Неоцененные услуги" - как
и все поздние дети - сосредоточили в себе особые авторские надежды, надолго,
однако, погребенные в архиве. Жизнь рассказа начинается лишь теперь.
Любопытно будет наблюдать, как сложится его судьба и как отразится в этой
судьбе наше время - сродни ли оно надеждам писателя, побуждавшим его столь
упорно возвращаться к своему замыслу?
I
В 1872 году по осени, когда я написал "Запечатленного Ангела", об этом
рассказе услыхала покойная фрейлина Пиллар фПильхау и от нее приехал ко
возвращался к своему замыслу, потому испытывал недовольство, вновь и вновь
перерабатывая текст, что ощущал потребность в убедительной дискредитации
любой политической доктрины - не только лево-радикальной (на полемику с
нигилизмом Лесков положил едва ли не всю жизнь, расплатившись за это своей
репутацией), но и консервативной, некогда для него притягательной.
И хотя в рассказе затронуты события конца 1880-х гг , предметом
авторской иронии оказались те самые панславистские упования, которые Лесков
еще в 1870-е гг. наблюдал с близкого расстояния, завязав контакты с
московскими славянофилами и прежде всего - с их лидером Иваном Аксаковым.
Как писатель ни дорожил этими связями, но и в те годы панславизм казался ему
ребяческой иллюзией, а десятилетием спустя, когда похмельем мучились многие
из недавних защитников братьев-славян, разоблачить эту кампанию было
особенно соблазнительно. Правда - и рискованно. В эпоху Александра III "люди
крутой патриотической складки" все больше входили в силу, и неудивительно,
что писателю так и не удалось довести рассказ до печатного станка.
Такова к тому же природа таланта Лескова, что критика идей обычно
превращалась под его пером в карикатуру на их носителей, придавая самой
масштабной полемике оттенок личной вражды, тем труднее маскируемой, что
Лесков редко мог без раздражения вспомнить своих давних единомышленников. И
все же - маскируемой.
"Неоцененные услуги" - коварный памфлет. Четко пропечатанная поначалу
картина с резко очерченными деталями и конкретными реалиями убеждает как
будто, что перед нами правдивая история, бесхитростно изложенная
непритязательным бытописателем, каким Лесков любил представать, подбирая
скромные подзаголовки своим произведениям. "Отрывки из воспоминаний",
излюбленное авторское определение жанра, - не более как ловушка для
доверчивого читателя: исподволь Лесков менял манеру письма, решительно
смещал акценты и даже искажал реальные события, замутняя при этом картину
загадочными несообразностями, подергивая полуромантической дымкой или смело
шаржируя, нарушая пропорции и попирая масштабы. Не случайно в рассказе
цитируется - и явно, и скрыто - М. Е. Салтыков-Щедрин. Лесков многому у него
научился, взрастив, однако, гротескные приемы на совсем иной, не щедринской,
почве. Идеализация и буффонада, лирическая стихия и комический алогизм
всегда органично уживались у Лескова, а в публикуемом рассказе сплелись
столь тесно, что границы не ощущаются - и мы лишь с удивлением уже
постфактум замечаем, что орловские предания, неизменно связанные для Лескова
с незыблемыми этическими ценностями, внезапно травестируются петербургским
высшим светом, вызывавшим у писателя глубокий скепсис.
Предмет самых заботливых попечений Лескова, "Неоцененные услуги" - как
и все поздние дети - сосредоточили в себе особые авторские надежды, надолго,
однако, погребенные в архиве. Жизнь рассказа начинается лишь теперь.
Любопытно будет наблюдать, как сложится его судьба и как отразится в этой
судьбе наше время - сродни ли оно надеждам писателя, побуждавшим его столь
упорно возвращаться к своему замыслу?
I
В 1872 году по осени, когда я написал "Запечатленного Ангела", об этом
рассказе услыхала покойная фрейлина Пиллар фПильхау и от нее приехал ко