тор.
- Позвольте, господа. Не время шутить, а придумайте, что сделать. Ведь
из этого выйдет скандал, - пояснил англичанин.
Дело ступило на серьезную ногу и решено тем, что в акте
освидетельствования нужно записать Настю одержимою припадками
умопомешательства и подлежащею испытанию в доме умалишенных. От
сумасшедшего-де ничто не обидно.
Как сказали, так и сделали. Настя провела в сумасшедшем доме две
недели, пока Крылушкин окольными дорогами добился до того, что губернатор,
во внимание к ходатайству архиерея, велел отправить больную к ее родным. О
возвращении ее к Крылушкину не было и речи; дом его был в расстройстве; на
кухне сидел десятский, обязанный сладить за Крылушкиным, а в шкафе
следственного пристава красовалось дело о шарлатанском лечении больных
купцом Крылушкиным.
Время, проведенное Настею в сообществе сумасшедших, прошло не даром.
Она была доставлена посредством земского суда домой в совершенном
сумасшествии. Дорогою все она рвалась, и ее рассыльный вез, привязавши к
телеге, а у дверей знакомой избы уперлась руками в притолки, вырвалась из
рук и убежала. До самой глубокой осени она скиталась по окрестностям, не
заходила ни под одну крышу и не говорила ни с одним человеком. Где она
бродила и чем питалась, никто не знал. Говорили только, что она совсем
обносилась, и видали ее пробегавшею через поля в одной рубашке. Пастухи
рассказывали, что видели, как она рубашкою ловила на узеньких пережабинах
Гостомли мелкую рыбешку, которой бывает несметное количество в нашей речке;
а другие уверяли, что Настя ела эту рыбу сырую, даже живую. Совсем она
зверенком стала, и все стали бояться ходить в одиночку, - "чтоб
Настя-бесноватая не нагнала".
Осенью, когда речка замерзла и твердая, как камень, земля покрылась
сухим снегом, Настя в одну ночь появилась в сенях кузнеца Савелья. Авдотья
ввела ее в избу, обогрела, надела на нее чистую рубашку вместо ее лохмотьев
и вымыла ей щелоком голову. Утром Настя опять исчезла и явилась на другой
день к вечеру. Слова от нее никакого не могли добиться. Дали ей лапти и
свиту и не мешали ей приходить и уходить молча, когда она захочет. Ни к кому
другим, кроме кузнеца, она не заходила.
Зимою прошел на Гостомле слух, что дело о шарлатанском лечении больных
купцом Силою Крылушкиным окончено и что после того сам губернатор призывал к
себе Силу Ивановича и говорил ему, что он может свободно лечить больных
простыми средствами. Сила Иванович поблагодарил начальника губернии, но не
остался в О-е, продал свой дом с густым садом и поселился на каком-то
хуторке в Курской губернии возле Белых Берегов. Говорили, что туда к Силе
Ивановичу съезжается видимо-невидимо всякого народа и что он еще успешнее
всем помогает. Кузнечиха Авдотья настроила слабоумного Григорья непременно
отвезти Настю по весне к Белым Берегам, но Настя этой зимой, во время одной
жестокой куры, замерзла в мухановском лесу.
-----
Я был в Гостомле прошлым летом. Лет пять я уже не видал родных мест.
Перед тем я жил безвыездно в столице, начитался рассказов из народного быта,
и мне начало сдаваться, что я, выросший на гостомельском выгоне между
босоногими ровесниками, раззнакомился с народной жизнью. "Съезжу-ка я на
Гостомлю, посмотрю, что там за
- Позвольте, господа. Не время шутить, а придумайте, что сделать. Ведь
из этого выйдет скандал, - пояснил англичанин.
Дело ступило на серьезную ногу и решено тем, что в акте
освидетельствования нужно записать Настю одержимою припадками
умопомешательства и подлежащею испытанию в доме умалишенных. От
сумасшедшего-де ничто не обидно.
Как сказали, так и сделали. Настя провела в сумасшедшем доме две
недели, пока Крылушкин окольными дорогами добился до того, что губернатор,
во внимание к ходатайству архиерея, велел отправить больную к ее родным. О
возвращении ее к Крылушкину не было и речи; дом его был в расстройстве; на
кухне сидел десятский, обязанный сладить за Крылушкиным, а в шкафе
следственного пристава красовалось дело о шарлатанском лечении больных
купцом Крылушкиным.
Время, проведенное Настею в сообществе сумасшедших, прошло не даром.
Она была доставлена посредством земского суда домой в совершенном
сумасшествии. Дорогою все она рвалась, и ее рассыльный вез, привязавши к
телеге, а у дверей знакомой избы уперлась руками в притолки, вырвалась из
рук и убежала. До самой глубокой осени она скиталась по окрестностям, не
заходила ни под одну крышу и не говорила ни с одним человеком. Где она
бродила и чем питалась, никто не знал. Говорили только, что она совсем
обносилась, и видали ее пробегавшею через поля в одной рубашке. Пастухи
рассказывали, что видели, как она рубашкою ловила на узеньких пережабинах
Гостомли мелкую рыбешку, которой бывает несметное количество в нашей речке;
а другие уверяли, что Настя ела эту рыбу сырую, даже живую. Совсем она
зверенком стала, и все стали бояться ходить в одиночку, - "чтоб
Настя-бесноватая не нагнала".
Осенью, когда речка замерзла и твердая, как камень, земля покрылась
сухим снегом, Настя в одну ночь появилась в сенях кузнеца Савелья. Авдотья
ввела ее в избу, обогрела, надела на нее чистую рубашку вместо ее лохмотьев
и вымыла ей щелоком голову. Утром Настя опять исчезла и явилась на другой
день к вечеру. Слова от нее никакого не могли добиться. Дали ей лапти и
свиту и не мешали ей приходить и уходить молча, когда она захочет. Ни к кому
другим, кроме кузнеца, она не заходила.
Зимою прошел на Гостомле слух, что дело о шарлатанском лечении больных
купцом Силою Крылушкиным окончено и что после того сам губернатор призывал к
себе Силу Ивановича и говорил ему, что он может свободно лечить больных
простыми средствами. Сила Иванович поблагодарил начальника губернии, но не
остался в О-е, продал свой дом с густым садом и поселился на каком-то
хуторке в Курской губернии возле Белых Берегов. Говорили, что туда к Силе
Ивановичу съезжается видимо-невидимо всякого народа и что он еще успешнее
всем помогает. Кузнечиха Авдотья настроила слабоумного Григорья непременно
отвезти Настю по весне к Белым Берегам, но Настя этой зимой, во время одной
жестокой куры, замерзла в мухановском лесу.
-----
Я был в Гостомле прошлым летом. Лет пять я уже не видал родных мест.
Перед тем я жил безвыездно в столице, начитался рассказов из народного быта,
и мне начало сдаваться, что я, выросший на гостомельском выгоне между
босоногими ровесниками, раззнакомился с народной жизнью. "Съезжу-ка я на
Гостомлю, посмотрю, что там за