вяло и что на место завялого выросло". Поехал.
Те же поля, те же луга; леса стали реже, и многих уж следов не осталось;
пруды обмелели, и их до половины задернуло зеленою тиною. Соседей многих уж
нет: одни переселились в города, другие в вечность. Многие хутора скупили
купцы и однодворцы, и мужики, освобожденные февральским манифестом, тоже
приобрели себе несколько отдельных участков и думают переноситься на них с
своими постройками, "да только конопляников, говорят, жалко". Народ не то
что повеселел, а заботливей как-то стал: все толкует, мерекает промеж себя.
Нет прежней апатии. Прежние мальчики стали бородаты, но, спасибо им, меня не
почуждались. Ониська Косой крестить меня к себе позвал и просил, чтоб я его
старшему сынишке "грамоте показал". На крестинах бабка с кашей ходила и
собирала деньги. Меня с кумой заставили три раза поцеловаться. Кумой была
старая знакомая, Матрешка. Такая была девочка невзрачная, пузатая, - все
гусенят, бывало, стерегла. А теперь баба хорошая, красивая, три года как
замуж вышла, и муж другой, год как пошел на Украину, так и нет. Премилая
кума, только губы у нее после каши были масленые. А целуется душевно и за
плечи так крепко держит. Школы на хуторах нет, а есть школа, да далеко, в
большой деревне. Однако из хуторных ребят многие читают очень свободно;
охоту к учению имеют огромную. Матушка моя сберегла в кладовой все мои
детские книги. Я их разобрал и раздарил ребяткам. Одну книжку, "Зеркало
добродетели" с картинками, я отдал маленькому Абрамке, самому лучшему
читальщику. Вечером он явился ко мне с подбитым носом и с изорванной книгой.
- Возьми, - говорит, - эту книжку: а то ребята все бьются.
- За что же они тебя бьют?
- Завидовают, что ты мне книжку хорошую дал. Возьми ее назад.
- Отдай ее тому, кому завидно.
- Всем завидно. Драться, черти, станут.
Нечего было делать. Взял я у Абрамки "Зеркало добродетели" и дал ему
"Домашний лечебник", последнюю книжку из старого книжного хлама.
Купил полведра водки, заказал обед и пригласил мужиков. Пришли с
бабами, с ребятишками. За столом было всего двадцать три души обоего пола.
Обошли по три стаканчика. Я подносил, и за каждой подноской меня заставляли
выпивать первый стаканчик, говоря, что "и в Польше нет хозяина больше". А
винище откупщик Мамонтов продавал такое же поганое, как и десять лет назад
было, при Василье Александровиче Кокореве.
За обедом мужики все меня расспрашивали: какой на мне чин от государя.
Очень было трудно им это объяснить. "Как, - говорят, - твой чин называется?"
Я сказал, что на мне чин коллежского секретаря. "Где же это ты секлетарем
служишь?" - допытываются. Я сказал, что нигде не служу. Опять спрашивают:
"Какой же ты секлетарь, коли не служишь? Где же твое секлетарство?"
Я рассказывал, что это только наименование такое. Ничего не поняли.
Бабы спрашивали, зачем я с бородой хожу! "Так", - я говорю. "Не
пристало, - говорят, - тебе". - "А без бороды-то разве лучше?" - спросил я
баб. "Известно, - говорят, - лучше". - "Чем так?" - "Глаже с лица, -
говорят, - показываешься".
Бабы все такие же. Есть очень приятные, есть и такие, что унеси ты мое
горе.
В верхней Гостомле, куда была выдана замуж Настя, поставили на выгоне
сельскую расправу. Был "а трех заседаниях в расправе. На одном из этих
заседаний молоденькую бабочку
Те же поля, те же луга; леса стали реже, и многих уж следов не осталось;
пруды обмелели, и их до половины задернуло зеленою тиною. Соседей многих уж
нет: одни переселились в города, другие в вечность. Многие хутора скупили
купцы и однодворцы, и мужики, освобожденные февральским манифестом, тоже
приобрели себе несколько отдельных участков и думают переноситься на них с
своими постройками, "да только конопляников, говорят, жалко". Народ не то
что повеселел, а заботливей как-то стал: все толкует, мерекает промеж себя.
Нет прежней апатии. Прежние мальчики стали бородаты, но, спасибо им, меня не
почуждались. Ониська Косой крестить меня к себе позвал и просил, чтоб я его
старшему сынишке "грамоте показал". На крестинах бабка с кашей ходила и
собирала деньги. Меня с кумой заставили три раза поцеловаться. Кумой была
старая знакомая, Матрешка. Такая была девочка невзрачная, пузатая, - все
гусенят, бывало, стерегла. А теперь баба хорошая, красивая, три года как
замуж вышла, и муж другой, год как пошел на Украину, так и нет. Премилая
кума, только губы у нее после каши были масленые. А целуется душевно и за
плечи так крепко держит. Школы на хуторах нет, а есть школа, да далеко, в
большой деревне. Однако из хуторных ребят многие читают очень свободно;
охоту к учению имеют огромную. Матушка моя сберегла в кладовой все мои
детские книги. Я их разобрал и раздарил ребяткам. Одну книжку, "Зеркало
добродетели" с картинками, я отдал маленькому Абрамке, самому лучшему
читальщику. Вечером он явился ко мне с подбитым носом и с изорванной книгой.
- Возьми, - говорит, - эту книжку: а то ребята все бьются.
- За что же они тебя бьют?
- Завидовают, что ты мне книжку хорошую дал. Возьми ее назад.
- Отдай ее тому, кому завидно.
- Всем завидно. Драться, черти, станут.
Нечего было делать. Взял я у Абрамки "Зеркало добродетели" и дал ему
"Домашний лечебник", последнюю книжку из старого книжного хлама.
Купил полведра водки, заказал обед и пригласил мужиков. Пришли с
бабами, с ребятишками. За столом было всего двадцать три души обоего пола.
Обошли по три стаканчика. Я подносил, и за каждой подноской меня заставляли
выпивать первый стаканчик, говоря, что "и в Польше нет хозяина больше". А
винище откупщик Мамонтов продавал такое же поганое, как и десять лет назад
было, при Василье Александровиче Кокореве.
За обедом мужики все меня расспрашивали: какой на мне чин от государя.
Очень было трудно им это объяснить. "Как, - говорят, - твой чин называется?"
Я сказал, что на мне чин коллежского секретаря. "Где же это ты секлетарем
служишь?" - допытываются. Я сказал, что нигде не служу. Опять спрашивают:
"Какой же ты секлетарь, коли не служишь? Где же твое секлетарство?"
Я рассказывал, что это только наименование такое. Ничего не поняли.
Бабы спрашивали, зачем я с бородой хожу! "Так", - я говорю. "Не
пристало, - говорят, - тебе". - "А без бороды-то разве лучше?" - спросил я
баб. "Известно, - говорят, - лучше". - "Чем так?" - "Глаже с лица, -
говорят, - показываешься".
Бабы все такие же. Есть очень приятные, есть и такие, что унеси ты мое
горе.
В верхней Гостомле, куда была выдана замуж Настя, поставили на выгоне
сельскую расправу. Был "а трех заседаниях в расправе. На одном из этих
заседаний молоденькую бабочку