чеевским солдатом. Баб
бесноватых заметно гораздо меньше прежнего; крупного воровства также,
говорят, стало менее, но лошадей ужасно крадут. На ярмарке был я только раз.
Там та же история. Одного мужика, Дмитрия Данилова из моих сверстников,
видели избитого.
- За что это тебя исколотили так? - спрашивали его. Он обтирает кровь,
которая льет из носа, и молчит; а другой парень за него и говорит:
- Сапогами хотел раздобыться, да изловили, псы окаянные.
На погосте куча народа стояла. Смотрю, два мещанина в синих азямах
держат за руки бабочку молоденькую, а молодой русый купчик или мещанин мыло
ей в рот пихает.
- Что это такое? - говорю.
- Мылом, - говорят, - раздобывалась, да брюхатая; так бить ее купцы не
стали, а вот мылом кормят.
- А вы зачем даете ее мучить?
- Попалась. Сама себя раба бьет, что не чисто жнет.
- Батюшки! отнимите меня. Я ведь только на пеленочки кусочек хотела
взять, - стонала баба.
Купец ковырнул ногтем еще мыла и сунул его в рот бедной женщине.
Я побежал в избу к становому. Становой сидел у раскольницы Меланьи и
благодушествовал с нею за наливкой.
- Милости просим, господин честной! - сказала мне подгулявшая Меланья.
Я рассказал становому об истязании бабы и просил его идти и отнять ее.
Он махнул рукой и предложил мне наливки.
- Они, - говорит, - свое дело знают; сами разберутся.
Я настаивал. Становой послал на погост десятского, а сам налил новый
стаканчик и сказал мне:
- То-то, господа! ведь это ваше самоуправление. Чего ж вы к нам ходите?
- Самоуправление и самоуправство, по его мнению, одно и то же,
Прежний Настин барин умер, и Маша умерла по двенадцатому году; ее
уморили в пансионе во время повального скарлатина. Старшая ее сестрица
напоминает Ольгу Ларину: "полна, бела, лицом кругла, как эта глупая луна на
этом глупом небосклоне". Матушка не видит дочерней пустоты и без ума от тех,
кто хвалит ее "нещечко". Зато Машин братишка, Миша, отличный мальчик. Ему
теперь четырнадцать лет, и он учится в губернской гимназии. В его лета мы и
не думали о том, о чем он говорит сознательно, без фраз, без аффектаций.
Училища не боится, как мы его боялись. Рассказывает, что у них уж не бьют
учеников, как, бывало, нас все, от Петра Андреевича Аз - на, нашего
инспектора, до его наперсника сторожа Леонова, которого Петр Андреевич не
отделял от себя и, приглашая учеников "в канцелярию", говорил обыкновенно:
"Пойдем, мы с Леоновым восписуем тя". Теперь Миша с восторгом говорит о
некоторых учителях; а мы ни одного из своих учителей терпеть не могли и не
упускали случая сделать им что-нибудь назло. Учителей Миша любит вовсе не за
послабления и не за баловство.
- Вот, - говорит он, - учитель русской словесности: какая душа! Умный,
добрый, народ любит и все нам про народ рассказывает.
- А ты любишь народ? - спросил я Мишу.
- Разумеется. Кто же не любит народа?
- Ну, есть люди, что и не любят.
- У нас весь класс любит. Мы все дали друг другу слово целые каникулы
учить мальчиков.
- И ты учишь?
- Учу.
- Хорошо учатся?
- О, как скоро! как понятливо!
- Ты, значат, доволен своими учениками?
- Я? Да, я доволен, только...
Нас позвали ужинать.
Когда я лег спать на диване в Мишиной комнате, он, раздевшись, достал
из деревянного сундука печатный листок и, севши у меня в
бесноватых заметно гораздо меньше прежнего; крупного воровства также,
говорят, стало менее, но лошадей ужасно крадут. На ярмарке был я только раз.
Там та же история. Одного мужика, Дмитрия Данилова из моих сверстников,
видели избитого.
- За что это тебя исколотили так? - спрашивали его. Он обтирает кровь,
которая льет из носа, и молчит; а другой парень за него и говорит:
- Сапогами хотел раздобыться, да изловили, псы окаянные.
На погосте куча народа стояла. Смотрю, два мещанина в синих азямах
держат за руки бабочку молоденькую, а молодой русый купчик или мещанин мыло
ей в рот пихает.
- Что это такое? - говорю.
- Мылом, - говорят, - раздобывалась, да брюхатая; так бить ее купцы не
стали, а вот мылом кормят.
- А вы зачем даете ее мучить?
- Попалась. Сама себя раба бьет, что не чисто жнет.
- Батюшки! отнимите меня. Я ведь только на пеленочки кусочек хотела
взять, - стонала баба.
Купец ковырнул ногтем еще мыла и сунул его в рот бедной женщине.
Я побежал в избу к становому. Становой сидел у раскольницы Меланьи и
благодушествовал с нею за наливкой.
- Милости просим, господин честной! - сказала мне подгулявшая Меланья.
Я рассказал становому об истязании бабы и просил его идти и отнять ее.
Он махнул рукой и предложил мне наливки.
- Они, - говорит, - свое дело знают; сами разберутся.
Я настаивал. Становой послал на погост десятского, а сам налил новый
стаканчик и сказал мне:
- То-то, господа! ведь это ваше самоуправление. Чего ж вы к нам ходите?
- Самоуправление и самоуправство, по его мнению, одно и то же,
Прежний Настин барин умер, и Маша умерла по двенадцатому году; ее
уморили в пансионе во время повального скарлатина. Старшая ее сестрица
напоминает Ольгу Ларину: "полна, бела, лицом кругла, как эта глупая луна на
этом глупом небосклоне". Матушка не видит дочерней пустоты и без ума от тех,
кто хвалит ее "нещечко". Зато Машин братишка, Миша, отличный мальчик. Ему
теперь четырнадцать лет, и он учится в губернской гимназии. В его лета мы и
не думали о том, о чем он говорит сознательно, без фраз, без аффектаций.
Училища не боится, как мы его боялись. Рассказывает, что у них уж не бьют
учеников, как, бывало, нас все, от Петра Андреевича Аз - на, нашего
инспектора, до его наперсника сторожа Леонова, которого Петр Андреевич не
отделял от себя и, приглашая учеников "в канцелярию", говорил обыкновенно:
"Пойдем, мы с Леоновым восписуем тя". Теперь Миша с восторгом говорит о
некоторых учителях; а мы ни одного из своих учителей терпеть не могли и не
упускали случая сделать им что-нибудь назло. Учителей Миша любит вовсе не за
послабления и не за баловство.
- Вот, - говорит он, - учитель русской словесности: какая душа! Умный,
добрый, народ любит и все нам про народ рассказывает.
- А ты любишь народ? - спросил я Мишу.
- Разумеется. Кто же не любит народа?
- Ну, есть люди, что и не любят.
- У нас весь класс любит. Мы все дали друг другу слово целые каникулы
учить мальчиков.
- И ты учишь?
- Учу.
- Хорошо учатся?
- О, как скоро! как понятливо!
- Ты, значат, доволен своими учениками?
- Я? Да, я доволен, только...
Нас позвали ужинать.
Когда я лег спать на диване в Мишиной комнате, он, раздевшись, достал
из деревянного сундука печатный листок и, севши у меня в