ила ладонь к своему боку.
- Что ты? - спросил Степан.
- Погоди! - ответила Настя, не отпуская руки. Ребенок скоро трепыхнулся
в матери.
- Слышишь? слышишь? - спросила Настя.
- Слышу, - отвечал Степан. Они стали думать, что им делать.
- Теперь думай со мной, что знаешь, - говорила она. - Я скорей в воду
брошусь, а уж с мужем теперь жить не стану.
Но в воду было незачем бросаться, потому что Степан ее любил,
расставаться с ней не думал и только говорил:
- Дай сроку неделю: подумаю, посоветуюсь с кумом.
- Не надо говорить куму.
- Отчего?
- Да так.
- Он мой приятель.
Неделя была на исходе. От рядчика пришло к жене письмо, к которому было
приложено письмо от Домниного мужа. Писал Домнин муж отцу, что Гришка живет
в Харькове у дворничихи, вдовы, замест хозяина; что вдова эта хоть и
немолодая, но баба в силах; дело у них не без греха, и Гришка домой идти не
хочет. Настю это письмо обрадовало. Она не любила своего придурковатого
мужа, но жалела его, и ей было приятно узнать, что и на его долю в свете
что-то посеяно и что ему хорошо. Не так это дело принял Прокудин. Он пошел в
управу и продиктовал писарю такое письмо:
"Любезному нашему сыну Григорию Исаичу кланяемся, я и мать и семейные
наши и хозяйка. И посылаем мы присем с матерью его наше родительское
благословение, на веки нерушимое. А дошло до нас по слуху, что живешь ты,
Григорий, у какой там ни есть дворничихи в Харькиве в полюбовниках, забывши
свой привечный закон и лерегию, как хозяйскому сыну и женину мужу делать
грех и от людей и от господа царя небесного. Мы тебя на такое дело не учили
и теперь на него благословения не даем. А есть тебе наше родительское
приказание сичас же, нимало не медлимши, идти ко двору и быть к нам к
розгвинам, а непозднейча как к красной горке. Нам некому пар подымать и
прочих делов делать, так как брат твой в работе, с топором ушол. Если ж как
ты нашей воли от разу не послушаешь, то и на глаза ты мне не показывайся. А
дам я знать исправнику и по начальству, и пригонят тебя ко мне по пересылке,
перебримши голову. Насчет же теперь пачпорта и не думай и не гадай, а будь
ко двору честью, коли не хочешь, чтоб привели неволею".
Затем следовали поклоны и благословения.
В письмо вложили гривенник, чтоб оно не пропало, и страховым отправили
на имя того же рядчика. С домашними об этом Прокудин не рассуждал, но все
знали, что он требует Гришку, и не сомневались, что Гришка па этому
требованию явится.
Домашним от этого было ни жарко, ни холодно, но Настю дрожь пробирала,
когда она згадывала о мужнином возвращении.
- Так все, стало, хорошо? - спрашивала Настя сидевшего у нее в ногах на
кровати Степана.
- Видишь сама, теперь только денег нужно раздобыться.
- А много денег-то?
- Двадцать пять рублей старыми за пачпорт берет, пес этакой.
- О-о! ты поторгуйся.
- Тут, глупая, уж где торговаться! Вот в Суркове тоже писарь делает
пачпорты, дешевле берет, всего по десяти старыми, так печати у него такой
нет; попадаются с его пачпортами.
- Нет, такого-то не надо.
- То-то ж и оно.
Ворота задворка скрипнули, и кто-то крикнул:
- Настя!
- Пропала я! - прошептала Настя.
- Настя, отчини! - продолжал тот же голос под самою дверью пуньки.
Степан и Настя узнали Варвару.
- Что тебе? - спросил
- Что ты? - спросил Степан.
- Погоди! - ответила Настя, не отпуская руки. Ребенок скоро трепыхнулся
в матери.
- Слышишь? слышишь? - спросила Настя.
- Слышу, - отвечал Степан. Они стали думать, что им делать.
- Теперь думай со мной, что знаешь, - говорила она. - Я скорей в воду
брошусь, а уж с мужем теперь жить не стану.
Но в воду было незачем бросаться, потому что Степан ее любил,
расставаться с ней не думал и только говорил:
- Дай сроку неделю: подумаю, посоветуюсь с кумом.
- Не надо говорить куму.
- Отчего?
- Да так.
- Он мой приятель.
Неделя была на исходе. От рядчика пришло к жене письмо, к которому было
приложено письмо от Домниного мужа. Писал Домнин муж отцу, что Гришка живет
в Харькове у дворничихи, вдовы, замест хозяина; что вдова эта хоть и
немолодая, но баба в силах; дело у них не без греха, и Гришка домой идти не
хочет. Настю это письмо обрадовало. Она не любила своего придурковатого
мужа, но жалела его, и ей было приятно узнать, что и на его долю в свете
что-то посеяно и что ему хорошо. Не так это дело принял Прокудин. Он пошел в
управу и продиктовал писарю такое письмо:
"Любезному нашему сыну Григорию Исаичу кланяемся, я и мать и семейные
наши и хозяйка. И посылаем мы присем с матерью его наше родительское
благословение, на веки нерушимое. А дошло до нас по слуху, что живешь ты,
Григорий, у какой там ни есть дворничихи в Харькиве в полюбовниках, забывши
свой привечный закон и лерегию, как хозяйскому сыну и женину мужу делать
грех и от людей и от господа царя небесного. Мы тебя на такое дело не учили
и теперь на него благословения не даем. А есть тебе наше родительское
приказание сичас же, нимало не медлимши, идти ко двору и быть к нам к
розгвинам, а непозднейча как к красной горке. Нам некому пар подымать и
прочих делов делать, так как брат твой в работе, с топором ушол. Если ж как
ты нашей воли от разу не послушаешь, то и на глаза ты мне не показывайся. А
дам я знать исправнику и по начальству, и пригонят тебя ко мне по пересылке,
перебримши голову. Насчет же теперь пачпорта и не думай и не гадай, а будь
ко двору честью, коли не хочешь, чтоб привели неволею".
Затем следовали поклоны и благословения.
В письмо вложили гривенник, чтоб оно не пропало, и страховым отправили
на имя того же рядчика. С домашними об этом Прокудин не рассуждал, но все
знали, что он требует Гришку, и не сомневались, что Гришка па этому
требованию явится.
Домашним от этого было ни жарко, ни холодно, но Настю дрожь пробирала,
когда она згадывала о мужнином возвращении.
- Так все, стало, хорошо? - спрашивала Настя сидевшего у нее в ногах на
кровати Степана.
- Видишь сама, теперь только денег нужно раздобыться.
- А много денег-то?
- Двадцать пять рублей старыми за пачпорт берет, пес этакой.
- О-о! ты поторгуйся.
- Тут, глупая, уж где торговаться! Вот в Суркове тоже писарь делает
пачпорты, дешевле берет, всего по десяти старыми, так печати у него такой
нет; попадаются с его пачпортами.
- Нет, такого-то не надо.
- То-то ж и оно.
Ворота задворка скрипнули, и кто-то крикнул:
- Настя!
- Пропала я! - прошептала Настя.
- Настя, отчини! - продолжал тот же голос под самою дверью пуньки.
Степан и Настя узнали Варвару.
- Что тебе? - спросил