пройдет? Хорошо тебе, не любя, учить, а кабы ты в мое
сердце заглянула. Настя вздохнула.
- Ты вот что, Степан! Ты не попрекай меня этим, сердцем-то. Сердце
ничье не видно... Что ты все о себе говоришь, а я молчу, ты с этого и
берешь?
Степан поднял голову и стал слушать.
- Глупый ты, - продолжала Настя. - Я не из тех, не из храбрых, не из
бойких. Хочешь знать, я греха таить не стану. Я сама тебя люблю; может, еще
больше твоего. Степан обнял Настю: она его не отталкивала.
- Да что из ней, из любви-то нашей, выйдет?
- Горе! Поверь, горе.
- Пускай и горе.
Настя положила свою руку на плечо Степана и, шевеля его русыми кудрями,
сказала:
- Нет, ты слушай. Мне горе все равно. Я горя не боюсь. А ты теперь хоть
кой-как да живешь. Ты мужик, твоя доля все легче моей. А как мы с тобой
свяжемся, тогда-то что будет?
- Что ты захочешь.
- Право, ты глупый! Что ж тут хотеть-то? Не захочу ж я разлучить жену с
мужем или отца с детьми. Чего захотеть-то?
Степан молчал.
- А в полюбовницы, как иные прочие, я, Степан, не пойду. У меня коли
любовь, так на всю мою жисть одна любовь будет.
- Я тебе отцом, матерью в гробу клянусь.
- О-о, дурак! Не тронь их.
- Как ты захочешь, так все и будет. Горя я с тобой никакого не побоюсь.
Хочешь уйдем, хочешь тут будем жить. Мне все равно, все; лишь бы ты меня
любила.
- Чтоб не жалеть, Степан...
- Неш ты станешь жалеть.
- Я тебе сказала, и что сказала, того не ворочаю назад.
- А мне хоть умереть возле тебя, так ту ж пору рад.
Степан потянул к себе Настю. Настя вздрогнула под горячим поцелуем. Она
хотела еще что-то говорить, но ее одолела слабость. Лихорадка какая-то, и
истома в теле, и звон в ушах. Хотела она проговорить хоть только: "Не целуй
меня так крепко; дай отдохнуть!", хотела сказать: "Пусти хоть на
минуточку!..", а ничего не сказала...
- Пора ко дворам, Настя, - сказал Степан, увидя забелевшуюся на небе
полоску зари.
Настя лежала в траве, закрыв лицо рукавом, и ничего не отвечала. Степан
повторил свои слова. Настя вздрогнула, поспешно поднялась и стала,
отвернувшись от Степана.
- Пойдем, - сказал Степан, - а то ребята из ночного поедут, увидят нас.
- Ах, Степа! Что только мы наделали? - обернувшись к нему, проговорила
Настя. Лицо ее выражало ужас, любовь и страдание.
- Ничего, - отвечал совершенно счастливый Степан.
- Да, как же, ничего! - проговорила с нежным упреком Настя, и на устах
ее мелькнула улыбка, а на лице выступила краска стыда.
Они шли молча до самого Прокудинского задворка.
- Степан! - крикнула Настя, когда они уже простились и Степан, оставив
ее, шибко пошел к своему двору.
Степан оглянулся. Настя стояла на том же месте, на котором он ее
оставил.
- Поди-ка сюда! - поманула его Настя. Он подошел.
- Желанный ты мой! - проговорила Настасья, поглядев ему в глаза, обняла
его за шею, крепко поцеловала и побежала к своим воротам.
Обед у Прокудиных в этот день был прескверный. Настя щи пересолила так,
что их в рот нельзя было взять, а кашу засыпала такую густую, что она ушла
из горшка в печке. Свекровь не столько жалела крупы или того, что жницы
будут без каши, сколько злилась за допущение Настею злого предзнаменования:
"Каша ушла из горшка, это хуже всего, - говорила она. - Это уж непременно
кто-нибудь уйдет и
сердце заглянула. Настя вздохнула.
- Ты вот что, Степан! Ты не попрекай меня этим, сердцем-то. Сердце
ничье не видно... Что ты все о себе говоришь, а я молчу, ты с этого и
берешь?
Степан поднял голову и стал слушать.
- Глупый ты, - продолжала Настя. - Я не из тех, не из храбрых, не из
бойких. Хочешь знать, я греха таить не стану. Я сама тебя люблю; может, еще
больше твоего. Степан обнял Настю: она его не отталкивала.
- Да что из ней, из любви-то нашей, выйдет?
- Горе! Поверь, горе.
- Пускай и горе.
Настя положила свою руку на плечо Степана и, шевеля его русыми кудрями,
сказала:
- Нет, ты слушай. Мне горе все равно. Я горя не боюсь. А ты теперь хоть
кой-как да живешь. Ты мужик, твоя доля все легче моей. А как мы с тобой
свяжемся, тогда-то что будет?
- Что ты захочешь.
- Право, ты глупый! Что ж тут хотеть-то? Не захочу ж я разлучить жену с
мужем или отца с детьми. Чего захотеть-то?
Степан молчал.
- А в полюбовницы, как иные прочие, я, Степан, не пойду. У меня коли
любовь, так на всю мою жисть одна любовь будет.
- Я тебе отцом, матерью в гробу клянусь.
- О-о, дурак! Не тронь их.
- Как ты захочешь, так все и будет. Горя я с тобой никакого не побоюсь.
Хочешь уйдем, хочешь тут будем жить. Мне все равно, все; лишь бы ты меня
любила.
- Чтоб не жалеть, Степан...
- Неш ты станешь жалеть.
- Я тебе сказала, и что сказала, того не ворочаю назад.
- А мне хоть умереть возле тебя, так ту ж пору рад.
Степан потянул к себе Настю. Настя вздрогнула под горячим поцелуем. Она
хотела еще что-то говорить, но ее одолела слабость. Лихорадка какая-то, и
истома в теле, и звон в ушах. Хотела она проговорить хоть только: "Не целуй
меня так крепко; дай отдохнуть!", хотела сказать: "Пусти хоть на
минуточку!..", а ничего не сказала...
- Пора ко дворам, Настя, - сказал Степан, увидя забелевшуюся на небе
полоску зари.
Настя лежала в траве, закрыв лицо рукавом, и ничего не отвечала. Степан
повторил свои слова. Настя вздрогнула, поспешно поднялась и стала,
отвернувшись от Степана.
- Пойдем, - сказал Степан, - а то ребята из ночного поедут, увидят нас.
- Ах, Степа! Что только мы наделали? - обернувшись к нему, проговорила
Настя. Лицо ее выражало ужас, любовь и страдание.
- Ничего, - отвечал совершенно счастливый Степан.
- Да, как же, ничего! - проговорила с нежным упреком Настя, и на устах
ее мелькнула улыбка, а на лице выступила краска стыда.
Они шли молча до самого Прокудинского задворка.
- Степан! - крикнула Настя, когда они уже простились и Степан, оставив
ее, шибко пошел к своему двору.
Степан оглянулся. Настя стояла на том же месте, на котором он ее
оставил.
- Поди-ка сюда! - поманула его Настя. Он подошел.
- Желанный ты мой! - проговорила Настасья, поглядев ему в глаза, обняла
его за шею, крепко поцеловала и побежала к своим воротам.
Обед у Прокудиных в этот день был прескверный. Настя щи пересолила так,
что их в рот нельзя было взять, а кашу засыпала такую густую, что она ушла
из горшка в печке. Свекровь не столько жалела крупы или того, что жницы
будут без каши, сколько злилась за допущение Настею злого предзнаменования:
"Каша ушла из горшка, это хуже всего, - говорила она. - Это уж непременно
кто-нибудь уйдет и