ь от стужи, не сводила глаз с освещенного окна
Степановой избы. Наконец огонь потух, и в тишине ночи, сквозь завывание
ветра, Настя услыхала, как стукнула дверная клямка. Настя в ту же минуту
завела песенку и, пропев слова три, замолчала и стала смотреть на ворота.
- Ктой-то будто запел? - сказал, ворочаясь на лавке, Степанов тесть.
- Это тебе показалось, - отозвалась старуха, зевая и крестя рот. - Кто
теперь станет петь на дворе? Кура курит, вот и кажется бог знает что.
В избе уснули, а Степан пролез в подворотню, тревожно осмотрелся и
кашлянул. Из-за амбара выступила Настя и назвала его по имени.
- Что такое? - сказал, подскочив к ней, взволнованный Степан.
- Муж пришел.
- Что врешь!
- Пришел.
- Как же ты ушла?
- Так, вышла, да и пошла: вот и все.
- Как же теперь быть?
- Про то тебе знать: ты мужик. Я куда хочешь пойду, только домой не
вернусь.
- Иззябла ты?
- Иззябла.
- Где ж тебе согреться?
- Ах, да не знаю! Что ты меня спрашиваешь, про что я не знаю.
- К куму разве!
- Далеко. Я совсем застыла.
- Хочешь в овин?
- Ах, какой ты мудреный! Да веди куда хочешь.
В овине тоже было холодно, но все-таки не так, как на дворе. Степан
распахнул свой тулуп, посадил Настю в колена и закрыл ее полами.
Стали думать да гадать, что им делать. Степан все гнул на то, чтоб
Настя вернулась домой и жила бы кое-как, скрывая все, пока он собьется с
средствами и добудет паспорты; а между тем и потеплеет. Насте эта препозиция
не понравилась. Она и слушать не хотела.
- И не говори ты мне этого, - сказала она Степану. - С мужем жить надо,
я знаю как, как мужней жене. А я себя делить промеж двух не стану. Не любишь
ты меня, так я одна уйду.
- Да куда ж ты уйдешь?
- Куда глаза глядят.
Степану стало жаль Насти. Он любил ее, и хотя казалось ему, что Настя
дурит, но он успокоил ее и решился бежать с нею.
Утром до свету он отправился к куму, а Настя целый день просидела в
темной овинной яме, холодная и голодная. Разнесся слух, что Степан пропал и
Настя пропала. Варвара тут же решила, что они сбежали вместе. Целый день об
этом толковали на хуторах. У Прокудиных в избе все молчали и нехотя отвечали
соседям, приходившим расспрашивать, что? да как? да каким манером она вышла?
в какую пору и куда пошла?
- Кабы знали, куда пошла, так и толковать бы не о чем было, - отвечал с
нетерпением старик Прокудин.
Гришка, как дурак, скалил зубы и ничего не говорил, только глупо
улыбался; Вукол ездил к кузнецу и к Костиковой жене, но не привез никаких
слухов о Насте.
У Степана в избе ад стоял. Жена его плакала, рыдала, проклинала
Настасью, звала мужа "голубем", "другом милым" и толкала сынишку, который,
глядя на мать, тоже ревел и кричал: "Тятя! тятя! где наш тятя?"
В овинной яме ничего этого не было слышно. Настя слышала только по
временам сильное биение своего сердца и от холода беспрестанно засыпала.
Пробуждаясь, она осторожно подползала к выходу и смотрела, светло ли еще на
дворе, и затем опять забивалась в уголок и засыпала. Начало темнеть, Настя с
нетерпением ждала Степана и вздрагивала при малейшем шорохе, который
производили мыши. "Ну, если придут садить овин? - думала она. - Пропала
тогда моя головушка!" Но овин садить не приходили. Всем было не до овина.
Наконец совсем стемнело. На дв
Степановой избы. Наконец огонь потух, и в тишине ночи, сквозь завывание
ветра, Настя услыхала, как стукнула дверная клямка. Настя в ту же минуту
завела песенку и, пропев слова три, замолчала и стала смотреть на ворота.
- Ктой-то будто запел? - сказал, ворочаясь на лавке, Степанов тесть.
- Это тебе показалось, - отозвалась старуха, зевая и крестя рот. - Кто
теперь станет петь на дворе? Кура курит, вот и кажется бог знает что.
В избе уснули, а Степан пролез в подворотню, тревожно осмотрелся и
кашлянул. Из-за амбара выступила Настя и назвала его по имени.
- Что такое? - сказал, подскочив к ней, взволнованный Степан.
- Муж пришел.
- Что врешь!
- Пришел.
- Как же ты ушла?
- Так, вышла, да и пошла: вот и все.
- Как же теперь быть?
- Про то тебе знать: ты мужик. Я куда хочешь пойду, только домой не
вернусь.
- Иззябла ты?
- Иззябла.
- Где ж тебе согреться?
- Ах, да не знаю! Что ты меня спрашиваешь, про что я не знаю.
- К куму разве!
- Далеко. Я совсем застыла.
- Хочешь в овин?
- Ах, какой ты мудреный! Да веди куда хочешь.
В овине тоже было холодно, но все-таки не так, как на дворе. Степан
распахнул свой тулуп, посадил Настю в колена и закрыл ее полами.
Стали думать да гадать, что им делать. Степан все гнул на то, чтоб
Настя вернулась домой и жила бы кое-как, скрывая все, пока он собьется с
средствами и добудет паспорты; а между тем и потеплеет. Насте эта препозиция
не понравилась. Она и слушать не хотела.
- И не говори ты мне этого, - сказала она Степану. - С мужем жить надо,
я знаю как, как мужней жене. А я себя делить промеж двух не стану. Не любишь
ты меня, так я одна уйду.
- Да куда ж ты уйдешь?
- Куда глаза глядят.
Степану стало жаль Насти. Он любил ее, и хотя казалось ему, что Настя
дурит, но он успокоил ее и решился бежать с нею.
Утром до свету он отправился к куму, а Настя целый день просидела в
темной овинной яме, холодная и голодная. Разнесся слух, что Степан пропал и
Настя пропала. Варвара тут же решила, что они сбежали вместе. Целый день об
этом толковали на хуторах. У Прокудиных в избе все молчали и нехотя отвечали
соседям, приходившим расспрашивать, что? да как? да каким манером она вышла?
в какую пору и куда пошла?
- Кабы знали, куда пошла, так и толковать бы не о чем было, - отвечал с
нетерпением старик Прокудин.
Гришка, как дурак, скалил зубы и ничего не говорил, только глупо
улыбался; Вукол ездил к кузнецу и к Костиковой жене, но не привез никаких
слухов о Насте.
У Степана в избе ад стоял. Жена его плакала, рыдала, проклинала
Настасью, звала мужа "голубем", "другом милым" и толкала сынишку, который,
глядя на мать, тоже ревел и кричал: "Тятя! тятя! где наш тятя?"
В овинной яме ничего этого не было слышно. Настя слышала только по
временам сильное биение своего сердца и от холода беспрестанно засыпала.
Пробуждаясь, она осторожно подползала к выходу и смотрела, светло ли еще на
дворе, и затем опять забивалась в уголок и засыпала. Начало темнеть, Настя с
нетерпением ждала Степана и вздрагивала при малейшем шорохе, который
производили мыши. "Ну, если придут садить овин? - думала она. - Пропала
тогда моя головушка!" Но овин садить не приходили. Всем было не до овина.
Наконец совсем стемнело. На дв