что такая
есть за любовь на свете! А то, что я такое? Ни девушка, ни вдова, ни
замужняя жена..."
Настя заплакала и, смаргивая слезы, жала с каким-то азартом, чтобы не
видали ее заплаканных глаз.
Как свечерело, Домна уехала; наработавшаяся девка-батрачка упала под
крестец и заснула мертвым сном. В поле стало тихо. Спал народушко, и ни
голоса нигде не было слышно человеческого. Грусть, тоска одолела Настю. Не
спалось ей: то ей казалось, что около нее что-то ползает, то ноги у нее
немели, то по телу ходили мурашки, и становилось страшно. Настя встала,
прошлась по загону, облокотилась на один крестец и стала смотреть на луг, по
которому бежит Гостомля. "Ведь вот поди ж, "акая я зародилась! - думала
Настя. - Теперь небось на всем клину души живой нет, все спит, а я... и
устали на меня нет". Насте припомнился Крылушкин, как он ее утешал, как ее
Пелагея жалела. Из-за горы показался красный, кровяной месяц. Настя
вспомнила, как хорошо пел Крылушкин, как он хвалил простые песни и хотел
приехать, чтоб она ему песню спела. "У Степана славные песни", - оказала она
и, летая от думы к думе, незаметно как завела:
Ах ты, горе великое,
Тоска-печаль несносная!
Куда бежать, тоску девать?
В леса бежать - листья шумят,
Листья шумят, часты кусты,
Часты кусты ракитовы.
Пойду с горя в чисто поле,
В чистом поле трава растет.
Цветы цветут лазоревы.
Сорву цветок, совью венок,
Совью венок милу дружку,
Милу дружку на головушку:
"Носи венок - не скидывай,
Терпи горе - не сказывай".
Не заметила Настя, как завела песню и как ее кончила. Но только что
умолк ее голос, на лугу с самого берега Гостомли заслышалась другая песня.
Настя сначала думала, что ей это показалось, но она узнала знакомый голос и,
обернувшись ухом к лугу, слушала. А Степан пел:
Как изгаснет зорька ясная,
Как задремлет свекровь лютая,
А моя жена сварливая, -
Выходи, моя лебедушка,
Во зеленую дубровушку,
Во густой куст во калиновой.
Соловьем я свистну, молодец,
На мой посвист ты откликнешься
Перепелочкою-пташечкой,
Свое горе позабудем мы,
Простим грусть-тоску сердечную.
Выходи, моя зазнобушка,
На совет, любовь, на радощи, -
На зеленую кроватушку.
Приголубь меня, касаточка!
Расчеши мне кудри русые;
Посмотреть дай в очи черные,
Целовать дай плечи белые.
"Господи! чтой-то он меня словно манит своей песнею", - подумала Настя,
сбросила с крестца два верхние снопа и, свернувшись на них, уснула.
V
Был Настин черед стряпаться, но она ходила домой нижней дорогой, а не
рубежом. На другое утро ребята, ведя раненько коней из ночного, видели, что
Степан шел с рубежа
есть за любовь на свете! А то, что я такое? Ни девушка, ни вдова, ни
замужняя жена..."
Настя заплакала и, смаргивая слезы, жала с каким-то азартом, чтобы не
видали ее заплаканных глаз.
Как свечерело, Домна уехала; наработавшаяся девка-батрачка упала под
крестец и заснула мертвым сном. В поле стало тихо. Спал народушко, и ни
голоса нигде не было слышно человеческого. Грусть, тоска одолела Настю. Не
спалось ей: то ей казалось, что около нее что-то ползает, то ноги у нее
немели, то по телу ходили мурашки, и становилось страшно. Настя встала,
прошлась по загону, облокотилась на один крестец и стала смотреть на луг, по
которому бежит Гостомля. "Ведь вот поди ж, "акая я зародилась! - думала
Настя. - Теперь небось на всем клину души живой нет, все спит, а я... и
устали на меня нет". Насте припомнился Крылушкин, как он ее утешал, как ее
Пелагея жалела. Из-за горы показался красный, кровяной месяц. Настя
вспомнила, как хорошо пел Крылушкин, как он хвалил простые песни и хотел
приехать, чтоб она ему песню спела. "У Степана славные песни", - оказала она
и, летая от думы к думе, незаметно как завела:
Ах ты, горе великое,
Тоска-печаль несносная!
Куда бежать, тоску девать?
В леса бежать - листья шумят,
Листья шумят, часты кусты,
Часты кусты ракитовы.
Пойду с горя в чисто поле,
В чистом поле трава растет.
Цветы цветут лазоревы.
Сорву цветок, совью венок,
Совью венок милу дружку,
Милу дружку на головушку:
"Носи венок - не скидывай,
Терпи горе - не сказывай".
Не заметила Настя, как завела песню и как ее кончила. Но только что
умолк ее голос, на лугу с самого берега Гостомли заслышалась другая песня.
Настя сначала думала, что ей это показалось, но она узнала знакомый голос и,
обернувшись ухом к лугу, слушала. А Степан пел:
Как изгаснет зорька ясная,
Как задремлет свекровь лютая,
А моя жена сварливая, -
Выходи, моя лебедушка,
Во зеленую дубровушку,
Во густой куст во калиновой.
Соловьем я свистну, молодец,
На мой посвист ты откликнешься
Перепелочкою-пташечкой,
Свое горе позабудем мы,
Простим грусть-тоску сердечную.
Выходи, моя зазнобушка,
На совет, любовь, на радощи, -
На зеленую кроватушку.
Приголубь меня, касаточка!
Расчеши мне кудри русые;
Посмотреть дай в очи черные,
Целовать дай плечи белые.
"Господи! чтой-то он меня словно манит своей песнею", - подумала Настя,
сбросила с крестца два верхние снопа и, свернувшись на них, уснула.
V
Был Настин черед стряпаться, но она ходила домой нижней дорогой, а не
рубежом. На другое утро ребята, ведя раненько коней из ночного, видели, что
Степан шел с рубежа