тебе за мою любовь за горькую.
- Ничего из этого не будет, - отвечала Настя.
- Да за что ж так! Аль ты мне не веришь?
- У тебя есть жена, ребята. Их смотри лучше.
- Я все равно пропаду без тебя.
- Я этому не причинна.
- Противен я тебе, что ли? так ты так и скажи.
Настя промолчала.
- Дай хоть рученьку подержать.
Настя ничего не отвечала и не отняла руки, за которую ее взял Степан.
Так они дошли до Настиного задворка.
- Скажи: будешь ты меня любить? - спросил Степан.
- Прощай, - отвечала Настя и скользнула в ворота.
Ей было жаль Степана. Его она подвела под свою теорию, что всем бы
людям было счастье любовное, если б люди тому не мешали. Настя чуяла, что
она любит Степана и что ей его любить не следует.
Отстряпалась Настя; старик запряг ей телегу, и она повезла сама в поле
пищу.
- Нехай лошадь там останется до вечера, - сказал свекор. - Мне не по
себе, пусть кто из ребят вечером приведет али Домка приедет.
Повезла Настя обед. Под ярочком, слышит она, дитя плачет. Смотрит,
бабочка идет в одной рубахе, два кувшина тащит со щами да с квасом, на
другой руке у нее ребенок сидит, а другое дитя бежит издали, отстало и
плачет.
- Мама! мама! ножки устали, ой, мама! - кричит ребенок, а мать идет,
будто не слыша его плача. Не то это с сердцов, не то с усталости, а может, с
того и с другого.
Нагнала Настя мальчика, остановила лошадь - и посадила ребенка в
телегу. Дитя ей показалось будто знакомым. Мать, услышав, что ребенок
перестал плакать, оглянулась. Настя узнала в ней Степанову жену.
- Уморилась ты, бабочка? - сказала Настя Степановой жене.
- Смерть устала, - отвечала та.
- Садись, я тебя довезу.
Баба поблагодарила, отдала Насте грудного ребенка, поставила кувшины и
села.
- Что ты малого-то заморила? - спросила Настя, гладя по голове
мальчика, который жевал данную ему Настей пышку.
- А пусто ему будь! Измучил он меня. Тут тяжела, а он орет. Чего
увязался? - крикнула она на мальчика.
Мальчик ничего не отвечал и, дернув носом, опять укусил конец пышки.
- Любит, знать, тебя, - заметила Настя.
- Как же! Баловаться ему хочется: "К бате пойду!" - передразнила она
ребенка. - Далеко ушел?
- Видно, отца любит?
- Да как же! Все баловство одно.
Настя рассматривала Степанову жену. Теперь она показалась ей совсем
хорошенькой, но в глазах у нее она заметила какое-то злое выражение.
У Прокудинского загона Степанова жена сошла и понесла свои кувшины; а
за нею по колкому жнивью, подхватывая ножонки, побежал мальчик, догладывая
свою пышку.
Весь этот день Настя жала не разгинаясь и все думала о себе, о Степане,
о его жене, о своем муже, о Степановых детях, о людях, наконец опять о себе
и о Степане. Выходило, по Настиному, что Степан этот - жалкий человек, и
жена его - тоже жалкий человек, и сама она, Настя, - жалкий человек; а
любить ей Степана не приходится. Да и не то что Степана, - я и никого уж, -
решила она, не приходится. "Другие так правда, дарма что замужние, да любят,
ну а мне, - думала Настя, - как?.. Каков он ни есть свой закон, надо его
соблюдать. А жизнь-то, жизнь! так она и канула и гинула. Хоть бы лихой был у
меня муж, хоть бы тиранил меня, мучил бы, да только б человек он был, как
люди. Хоть бы намучил, да было б мне с ним хоть узнать, уведать,
- Ничего из этого не будет, - отвечала Настя.
- Да за что ж так! Аль ты мне не веришь?
- У тебя есть жена, ребята. Их смотри лучше.
- Я все равно пропаду без тебя.
- Я этому не причинна.
- Противен я тебе, что ли? так ты так и скажи.
Настя промолчала.
- Дай хоть рученьку подержать.
Настя ничего не отвечала и не отняла руки, за которую ее взял Степан.
Так они дошли до Настиного задворка.
- Скажи: будешь ты меня любить? - спросил Степан.
- Прощай, - отвечала Настя и скользнула в ворота.
Ей было жаль Степана. Его она подвела под свою теорию, что всем бы
людям было счастье любовное, если б люди тому не мешали. Настя чуяла, что
она любит Степана и что ей его любить не следует.
Отстряпалась Настя; старик запряг ей телегу, и она повезла сама в поле
пищу.
- Нехай лошадь там останется до вечера, - сказал свекор. - Мне не по
себе, пусть кто из ребят вечером приведет али Домка приедет.
Повезла Настя обед. Под ярочком, слышит она, дитя плачет. Смотрит,
бабочка идет в одной рубахе, два кувшина тащит со щами да с квасом, на
другой руке у нее ребенок сидит, а другое дитя бежит издали, отстало и
плачет.
- Мама! мама! ножки устали, ой, мама! - кричит ребенок, а мать идет,
будто не слыша его плача. Не то это с сердцов, не то с усталости, а может, с
того и с другого.
Нагнала Настя мальчика, остановила лошадь - и посадила ребенка в
телегу. Дитя ей показалось будто знакомым. Мать, услышав, что ребенок
перестал плакать, оглянулась. Настя узнала в ней Степанову жену.
- Уморилась ты, бабочка? - сказала Настя Степановой жене.
- Смерть устала, - отвечала та.
- Садись, я тебя довезу.
Баба поблагодарила, отдала Насте грудного ребенка, поставила кувшины и
села.
- Что ты малого-то заморила? - спросила Настя, гладя по голове
мальчика, который жевал данную ему Настей пышку.
- А пусто ему будь! Измучил он меня. Тут тяжела, а он орет. Чего
увязался? - крикнула она на мальчика.
Мальчик ничего не отвечал и, дернув носом, опять укусил конец пышки.
- Любит, знать, тебя, - заметила Настя.
- Как же! Баловаться ему хочется: "К бате пойду!" - передразнила она
ребенка. - Далеко ушел?
- Видно, отца любит?
- Да как же! Все баловство одно.
Настя рассматривала Степанову жену. Теперь она показалась ей совсем
хорошенькой, но в глазах у нее она заметила какое-то злое выражение.
У Прокудинского загона Степанова жена сошла и понесла свои кувшины; а
за нею по колкому жнивью, подхватывая ножонки, побежал мальчик, догладывая
свою пышку.
Весь этот день Настя жала не разгинаясь и все думала о себе, о Степане,
о его жене, о своем муже, о Степановых детях, о людях, наконец опять о себе
и о Степане. Выходило, по Настиному, что Степан этот - жалкий человек, и
жена его - тоже жалкий человек, и сама она, Настя, - жалкий человек; а
любить ей Степана не приходится. Да и не то что Степана, - я и никого уж, -
решила она, не приходится. "Другие так правда, дарма что замужние, да любят,
ну а мне, - думала Настя, - как?.. Каков он ни есть свой закон, надо его
соблюдать. А жизнь-то, жизнь! так она и канула и гинула. Хоть бы лихой был у
меня муж, хоть бы тиранил меня, мучил бы, да только б человек он был, как
люди. Хоть бы намучил, да было б мне с ним хоть узнать, уведать,