ются! - Степан
охватил солдатку, бросил ее на мягкую кучу свежеобитой костры и, заведя ей
руки за спину, поцеловал ее раз двадцать сразу в губы.
- Пусти!., мм-м, пусти, черт! - крикнула солдатка, отрывая свои губы от
впившихся в них губ Степана. Но она не вырвалась, пока сам Степан,
нацеловавшись досыта, пустил ее и, вставая с колен, сказал:
- Вот важно! Натешил душеньку.
- Экой мерин! - вскликнула, отряхиваясь, раскрасневшаяся солдатка и
ударила Степана кулаком в спину.
- Неш так-то гожо делать? - спросила Домна.
- Что?
- Да баб-то женатому целовать.
- А то неш не гожо?
- Да еще при людях! Что проку при людях-то целоваться? - проговорил
кто-то из баб.
- Да где ж ты ее без людей поцелуешь? - спросил Степан.
- О, болезный! Не знаешь, смотри, где. Степан засмеялся, обмахнул
сбитую с него Натальею шляпу и, тряхнув русыми кудрями, сказал:
- Прощайте, бабочки.
- Прощай, - отвечали несколько женщин, с удовольствием глядя на
красивого Степана.
- Неси тебя нелегкая! - проговорила все еще красная от крепких поцелуев
Наталья.
- Эй, ты, Степан, бабья сухота! - крикнула Домна.
- Ну вас совсем, некогда! - отвечал Степан.
- Нет, постой-кась! Ты что нашим бабам спать не даешь?
Настя вспыхнула.
- Каким вашим бабам я спать не даю?
- Про то мы знаем, а ты зачем спать-то мешаешь?
- Чем я мешаю?
- Песни свои все горланишь.
- Да, вот дело-то! Степан уехал.
- Экой черт! - сказала вслед ему Наталья, обтирая свои губы.
- Что кабы на этого парня да не его горе, что б из него было! -
проговорила Домна.
- А у него какое ж горе? - спросила Настя, которой не нравилась
беспардонная веселость Степана.
- О-о! да уж есть ли такой другой горький на свете, как он.
Рассказали тут Насте, как этот Степан в приемышах у гостомльского
мужика Лябихова вырос, как его били, колотили, помыкали им в детстве, а
потом женили на хозяйской дочери, которая из себя хоть и ничего баба, а
нравная такая, что и боже спаси. Слова с мужем в согласие не скажет, да все
на него жалуется и чужим и домашним. Срамит его да урекает.
- Он уж, - говорила рассказчица, - один раз было убил ее с сердцов,
насилу водой отлили, а другой раз, вот как последний набор был, сам в
некруты просился, - не отдали, тесть перепросил, что работника в дворе нет.
А теперь, - прибавила баба, - ребят, что ли, он жалеет, тоже двое ребятишек
есть, либо уж обтерпелся он, только ничего не слыхать. Работает как вол,
никуда не ходит, только свои песни поет. Это-то допрежь, как его жена
допекала, так с бабами, бывало, баловался; была у него тож своя полюбовница,
а нонче уж и этого не слыхать стало...
- А не слыхать! - подтвердили бабы.
- Где ж его полюбовница? - спросила Настя.
- Вывели их в сибирскую губерню, на вольные степи. Туда и она пошла с
своими, с семейными.
- Стало, замужняя была?
- Известно, баба: не девка же.
- Может, вдова.
- Нет, хозяин был, да она своего-то не любила, а Степку смерть как
жалела.
- Да что ж жена-то его не любит, что ль? - спросила Настя.
- Не то, девушка, что не любит. Може, и любит, да нравная она такая.
Вередует - и не знает, чего вередует. Сызмальства мать-то с отцом как собаки
жили, ну и она так норовит. А он парень открытый, душевный, нетерпячий,
охватил солдатку, бросил ее на мягкую кучу свежеобитой костры и, заведя ей
руки за спину, поцеловал ее раз двадцать сразу в губы.
- Пусти!., мм-м, пусти, черт! - крикнула солдатка, отрывая свои губы от
впившихся в них губ Степана. Но она не вырвалась, пока сам Степан,
нацеловавшись досыта, пустил ее и, вставая с колен, сказал:
- Вот важно! Натешил душеньку.
- Экой мерин! - вскликнула, отряхиваясь, раскрасневшаяся солдатка и
ударила Степана кулаком в спину.
- Неш так-то гожо делать? - спросила Домна.
- Что?
- Да баб-то женатому целовать.
- А то неш не гожо?
- Да еще при людях! Что проку при людях-то целоваться? - проговорил
кто-то из баб.
- Да где ж ты ее без людей поцелуешь? - спросил Степан.
- О, болезный! Не знаешь, смотри, где. Степан засмеялся, обмахнул
сбитую с него Натальею шляпу и, тряхнув русыми кудрями, сказал:
- Прощайте, бабочки.
- Прощай, - отвечали несколько женщин, с удовольствием глядя на
красивого Степана.
- Неси тебя нелегкая! - проговорила все еще красная от крепких поцелуев
Наталья.
- Эй, ты, Степан, бабья сухота! - крикнула Домна.
- Ну вас совсем, некогда! - отвечал Степан.
- Нет, постой-кась! Ты что нашим бабам спать не даешь?
Настя вспыхнула.
- Каким вашим бабам я спать не даю?
- Про то мы знаем, а ты зачем спать-то мешаешь?
- Чем я мешаю?
- Песни свои все горланишь.
- Да, вот дело-то! Степан уехал.
- Экой черт! - сказала вслед ему Наталья, обтирая свои губы.
- Что кабы на этого парня да не его горе, что б из него было! -
проговорила Домна.
- А у него какое ж горе? - спросила Настя, которой не нравилась
беспардонная веселость Степана.
- О-о! да уж есть ли такой другой горький на свете, как он.
Рассказали тут Насте, как этот Степан в приемышах у гостомльского
мужика Лябихова вырос, как его били, колотили, помыкали им в детстве, а
потом женили на хозяйской дочери, которая из себя хоть и ничего баба, а
нравная такая, что и боже спаси. Слова с мужем в согласие не скажет, да все
на него жалуется и чужим и домашним. Срамит его да урекает.
- Он уж, - говорила рассказчица, - один раз было убил ее с сердцов,
насилу водой отлили, а другой раз, вот как последний набор был, сам в
некруты просился, - не отдали, тесть перепросил, что работника в дворе нет.
А теперь, - прибавила баба, - ребят, что ли, он жалеет, тоже двое ребятишек
есть, либо уж обтерпелся он, только ничего не слыхать. Работает как вол,
никуда не ходит, только свои песни поет. Это-то допрежь, как его жена
допекала, так с бабами, бывало, баловался; была у него тож своя полюбовница,
а нонче уж и этого не слыхать стало...
- А не слыхать! - подтвердили бабы.
- Где ж его полюбовница? - спросила Настя.
- Вывели их в сибирскую губерню, на вольные степи. Туда и она пошла с
своими, с семейными.
- Стало, замужняя была?
- Известно, баба: не девка же.
- Может, вдова.
- Нет, хозяин был, да она своего-то не любила, а Степку смерть как
жалела.
- Да что ж жена-то его не любит, что ль? - спросила Настя.
- Не то, девушка, что не любит. Може, и любит, да нравная она такая.
Вередует - и не знает, чего вередует. Сызмальства мать-то с отцом как собаки
жили, ну и она так норовит. А он парень открытый, душевный, нетерпячий,