самом деле лютая змея подколодная заела его и красу и
молодость, и нет ему силы на нее не плакаться.
Никак Настя не могла разобрать: не то этому человеку уж очень тяжело на
свете, не то весело, и поет он грустные песни с того только, что петь ловок
и любит песни.
Была Настя все та же Евина дочка. Хотелось ей посмотреть песельника.
Вышла такая светлая, лунная ночь; Настя лежала на постели, заслышала
знакомую голосистую песню, оперлась на локоть и смотрит в щелку, которых
много в плетневой стене, потому что суволока, которою обставляют пуньки на
зиму, была отставлена. Смотрит Настя, а топот и песня все ближе, и вдруг
перед самыми ее глазами показался статный русый парень, в белой рубашке с
красными ластовицами и в высокой шляпе гречишником. Выехал он против
Настиной пуньки и, как нарочно, остановился, обернулся на лошади
полуоборотом назад, свистнул и стал звать отставшего жеребенка. "Кось! кось!
кось! Беги, дурашка!" - звал парень жеребеночка, оборотясь лицом к Настиной
стене. А Настя все смотрела на него в, когда он тронулся с своими лошадьми
далее, подумала: "Хороший какой да румяный! Где ему горе знать?"
- Кто это у нас так хорошо песни играет? {У нас не говорят "петь
песни", а "играть песни". (Прим. автора.)} - говорила как-то Настя Домне.
- Где играет? - спросила Домна.
- Да вот все в ночное ездючи.
- Кто ж его знает! Неш мало их играет? все играют.
- Нет, этот уж ловче всех, голосистый такой.
- Ловче всех, так должно, что Степку Лябихова ты слышала. Он первый
песельник по всей Гостомле считается.
Ну, Степана и Степана; больше о нем и разговоров не было.
Доминали бабы последнюю пеньку на задворках, и Настя с ними мяла. Где
молодые бабы соберутся одни, тут уж и смехи, и шутки, и жированье. Никого не
пропустят, не зацепивши да не подсмеявшись.
Показалась телега на гнедой лошади. Мужик шел возле переднего колеса.
Видно было, что воз тяжелый.
- Эй, ты! - крикнула Домна на мужика.
- Чего? - отозвался парень.
Настя глянула на парня и узнала в нем Степана Лябихова.
- Откуда едешь? - крикнула другая баба.
- Не видишь, что ли! Муку везу.
- С мельницы?
- Ну а то ж откуда муку возят? А еще баба называешься, да не знаешь
откуда муку возят, - отвечал Степан, не останавливая лошади.
- Слушай-ка! - крикнула ему опять Домна;
- Ну, чего там?
- Глянь-ка сюда.
- Да чего?
- Да глянь, небось.
- Ну! - сказал, остановись, Степан.
- Поди, мол, сюда.
Степан забросил веревочные вожжи на телегу и, не спеша подойдя к бабам,
опять спросил:
- Чего вы, сороки белохвостые?
- Давно тебя, сокол ясный, не видали, - отвечала молодая солдатка
Наталья.
- Соскучились, значит, по мне.
- Иссохли, малый, - смеясь, проговорила та же солдатка.
- И ты иссохла?
- Да как же: ночь не ем, день не сплю, за тобой убиваюсь.
- Ах ты, моя краля милая! - принимая шутку, отвечал Степан и хотел
обнять Наталью. А та, трепля горсть обмятой пеньки о стойку, обернулась и
трепнула ею по голове Степана. Шляпа с "его слетела, волосы разбрылялиеь, и
в них застряли клочки белой кострики. Бабы засмеялись, и Настя с ними не
удержалась и засмеялась.
- Э, нет, постой, баба, это не так! - весело проговорил Степан. - Это
не мадель. А у нас за это с вашим братом вот как справля
молодость, и нет ему силы на нее не плакаться.
Никак Настя не могла разобрать: не то этому человеку уж очень тяжело на
свете, не то весело, и поет он грустные песни с того только, что петь ловок
и любит песни.
Была Настя все та же Евина дочка. Хотелось ей посмотреть песельника.
Вышла такая светлая, лунная ночь; Настя лежала на постели, заслышала
знакомую голосистую песню, оперлась на локоть и смотрит в щелку, которых
много в плетневой стене, потому что суволока, которою обставляют пуньки на
зиму, была отставлена. Смотрит Настя, а топот и песня все ближе, и вдруг
перед самыми ее глазами показался статный русый парень, в белой рубашке с
красными ластовицами и в высокой шляпе гречишником. Выехал он против
Настиной пуньки и, как нарочно, остановился, обернулся на лошади
полуоборотом назад, свистнул и стал звать отставшего жеребенка. "Кось! кось!
кось! Беги, дурашка!" - звал парень жеребеночка, оборотясь лицом к Настиной
стене. А Настя все смотрела на него в, когда он тронулся с своими лошадьми
далее, подумала: "Хороший какой да румяный! Где ему горе знать?"
- Кто это у нас так хорошо песни играет? {У нас не говорят "петь
песни", а "играть песни". (Прим. автора.)} - говорила как-то Настя Домне.
- Где играет? - спросила Домна.
- Да вот все в ночное ездючи.
- Кто ж его знает! Неш мало их играет? все играют.
- Нет, этот уж ловче всех, голосистый такой.
- Ловче всех, так должно, что Степку Лябихова ты слышала. Он первый
песельник по всей Гостомле считается.
Ну, Степана и Степана; больше о нем и разговоров не было.
Доминали бабы последнюю пеньку на задворках, и Настя с ними мяла. Где
молодые бабы соберутся одни, тут уж и смехи, и шутки, и жированье. Никого не
пропустят, не зацепивши да не подсмеявшись.
Показалась телега на гнедой лошади. Мужик шел возле переднего колеса.
Видно было, что воз тяжелый.
- Эй, ты! - крикнула Домна на мужика.
- Чего? - отозвался парень.
Настя глянула на парня и узнала в нем Степана Лябихова.
- Откуда едешь? - крикнула другая баба.
- Не видишь, что ли! Муку везу.
- С мельницы?
- Ну а то ж откуда муку возят? А еще баба называешься, да не знаешь
откуда муку возят, - отвечал Степан, не останавливая лошади.
- Слушай-ка! - крикнула ему опять Домна;
- Ну, чего там?
- Глянь-ка сюда.
- Да чего?
- Да глянь, небось.
- Ну! - сказал, остановись, Степан.
- Поди, мол, сюда.
Степан забросил веревочные вожжи на телегу и, не спеша подойдя к бабам,
опять спросил:
- Чего вы, сороки белохвостые?
- Давно тебя, сокол ясный, не видали, - отвечала молодая солдатка
Наталья.
- Соскучились, значит, по мне.
- Иссохли, малый, - смеясь, проговорила та же солдатка.
- И ты иссохла?
- Да как же: ночь не ем, день не сплю, за тобой убиваюсь.
- Ах ты, моя краля милая! - принимая шутку, отвечал Степан и хотел
обнять Наталью. А та, трепля горсть обмятой пеньки о стойку, обернулась и
трепнула ею по голове Степана. Шляпа с "его слетела, волосы разбрылялиеь, и
в них застряли клочки белой кострики. Бабы засмеялись, и Настя с ними не
удержалась и засмеялась.
- Э, нет, постой, баба, это не так! - весело проговорил Степан. - Это
не мадель. А у нас за это с вашим братом вот как справля