ей льнули, как мухи " меду, но
она на это и глазом не смотрела и крепко спала на своей постельке в холодной
пунька на задворке. Варька было пришла раз ночью к ней в пуньку с двумя
ребятами, и водки и закусок с собой принесли, да Настя наотрез сказала, что
не пустит их и чтоб этого в другой раз не было.
- Что ты, дура! неш кто увидит. Вишь, тут на задворке любо, что хочем,
то и скомандуем, - говорила Варвара.
- Мало ли чего не увидят, да я не хочу этим заниматься, - отвечала
Настя.
- Что ты, благая! Люди от каких мужьев, да и то гуляют; а от твоего-то
и бог простит другую любовь принять,
- Ну, добро! Неш такая-то любовь бывает!
- А то ж какая?
- Иди, Варвара.
- Отопрись, глупая!
- Нет, не будет этого. Иди куда хочешь с своими ребятами, только не
ходите ко мне, не кладите на меня славы понапрасно. Не ходите, а то в избе
спать стану.
Выругала Варвара Настю и ушла, и долго на нее сердилась: все боялась,
что Настя семейным своим расскажет. Настя же никому и вида не подала, а
только стала ворота задворка запирать ночью на задвижку изнутри.
Не одна Варвара делала Насте этакие претексты, даже и невестка Домна, с
своего доброго сердца, говорила ей: "И-и! да гуляй, Настя. Ведь другие ж
гуляют. Чего тебе-то порожнем ходить? Неш ты хуже других; аль тебе молодость
не надо будет вспомянуть?" Но Настя все оставалась Настею. Все ей было
грустно, "и все она не знала, что поделать с своею тоскою. А о "гулянье" у
нее и думки не было.
Опять начал таять снег, и мужики, глядя, как толкутся воробьи, опять
говорили, что весна идет. То же самое находили прачки, мывшие белье на
учеников О-ского благородного мужского пансиона, и старушка Вольф,
исправлявшая должность надзирательницы в старшем классе пансиона благородных
девиц. Впрочем, ее замечания не имели прочных оснований, на которых
создавались два первые вывода. Старушка Вольф предчувствовала весну, потому
что у детей (от шестнадцати до девятнадцатилетнего возраста) перед утром
пылали щеки и ротики раскрывались, как у молодых галчаняток, а сквозь
открытые зубки бежала тоненькая, девственная слюнка. Говорили, что это "дети
кашки просят". Ну да бог с ними, все эти приметы; их не перечтешь. Довольно
того, что для определения приближающейся весны есть везде свои приметы и что
весна действительно идет за появлением известных примет.
Итак, была весна.
У Прокудиных опять боялись, чтобы на Настю не нашла ее хвороба в то
самое время, как в прошлом году, но не было ничего и похожего на
прошлогоднее. Прошла святая неделя, началась пашня. Настя была
здоровехонька, стригла с бабами овец, мяла пеньку, садила огород и,
намаявшись день на воздухе, крепко засыпала покойным, глубоким сном. За всю
весну только два раза она чувствовала себя взволнованной и встревоженной.
Как раз за тою стеною задворка, к которому была пригорожена Настина пунька,
пролегала дорожка, отделявшая задворок от мелкого, но очень густого
орехового кустарника. По этой дорожке летом ездили с верхних гостомльоких
хуторов в нижние и по ней же водили на Ивановский луг в ночное лошадей.
Вверху по Гостомле, или, как у нас говорят, "в головах", пастбища тесные, и
их берегут на время заказа лугов, а пока луга не заказаны и опять когда их
скосят, из "голов" всегда водят коней на пастбище на самый нижний
она на это и глазом не смотрела и крепко спала на своей постельке в холодной
пунька на задворке. Варька было пришла раз ночью к ней в пуньку с двумя
ребятами, и водки и закусок с собой принесли, да Настя наотрез сказала, что
не пустит их и чтоб этого в другой раз не было.
- Что ты, дура! неш кто увидит. Вишь, тут на задворке любо, что хочем,
то и скомандуем, - говорила Варвара.
- Мало ли чего не увидят, да я не хочу этим заниматься, - отвечала
Настя.
- Что ты, благая! Люди от каких мужьев, да и то гуляют; а от твоего-то
и бог простит другую любовь принять,
- Ну, добро! Неш такая-то любовь бывает!
- А то ж какая?
- Иди, Варвара.
- Отопрись, глупая!
- Нет, не будет этого. Иди куда хочешь с своими ребятами, только не
ходите ко мне, не кладите на меня славы понапрасно. Не ходите, а то в избе
спать стану.
Выругала Варвара Настю и ушла, и долго на нее сердилась: все боялась,
что Настя семейным своим расскажет. Настя же никому и вида не подала, а
только стала ворота задворка запирать ночью на задвижку изнутри.
Не одна Варвара делала Насте этакие претексты, даже и невестка Домна, с
своего доброго сердца, говорила ей: "И-и! да гуляй, Настя. Ведь другие ж
гуляют. Чего тебе-то порожнем ходить? Неш ты хуже других; аль тебе молодость
не надо будет вспомянуть?" Но Настя все оставалась Настею. Все ей было
грустно, "и все она не знала, что поделать с своею тоскою. А о "гулянье" у
нее и думки не было.
Опять начал таять снег, и мужики, глядя, как толкутся воробьи, опять
говорили, что весна идет. То же самое находили прачки, мывшие белье на
учеников О-ского благородного мужского пансиона, и старушка Вольф,
исправлявшая должность надзирательницы в старшем классе пансиона благородных
девиц. Впрочем, ее замечания не имели прочных оснований, на которых
создавались два первые вывода. Старушка Вольф предчувствовала весну, потому
что у детей (от шестнадцати до девятнадцатилетнего возраста) перед утром
пылали щеки и ротики раскрывались, как у молодых галчаняток, а сквозь
открытые зубки бежала тоненькая, девственная слюнка. Говорили, что это "дети
кашки просят". Ну да бог с ними, все эти приметы; их не перечтешь. Довольно
того, что для определения приближающейся весны есть везде свои приметы и что
весна действительно идет за появлением известных примет.
Итак, была весна.
У Прокудиных опять боялись, чтобы на Настю не нашла ее хвороба в то
самое время, как в прошлом году, но не было ничего и похожего на
прошлогоднее. Прошла святая неделя, началась пашня. Настя была
здоровехонька, стригла с бабами овец, мяла пеньку, садила огород и,
намаявшись день на воздухе, крепко засыпала покойным, глубоким сном. За всю
весну только два раза она чувствовала себя взволнованной и встревоженной.
Как раз за тою стеною задворка, к которому была пригорожена Настина пунька,
пролегала дорожка, отделявшая задворок от мелкого, но очень густого
орехового кустарника. По этой дорожке летом ездили с верхних гостомльоких
хуторов в нижние и по ней же водили на Ивановский луг в ночное лошадей.
Вверху по Гостомле, или, как у нас говорят, "в головах", пастбища тесные, и
их берегут на время заказа лугов, а пока луга не заказаны и опять когда их
скосят, из "голов" всегда водят коней на пастбище на самый нижний