гляди, какую заведешь песню веселую да голосистую.
- О, уж где мне!
- Погоди-ка, еще я приеду, послушаю.
- Нет, уж я свои песни все спела.
- И мне не споешь?
Настя засмеялась и сказала:
- Шутник вы, Сила Иваныч.
- Что ж, споешь?
- Спою, спою, - отвечала Настя скороговоркой и, вздохнув, проговорила:
- Вот кабы вы лет семь назад приезжали, так я бы вам напела песен, а теперь
где уж мне петь! В те-то поры я одна была, птичка вольная. Худо ли, хорошо
ли, а все одна. И с радости поешь, бывало, и с горя тоже. Уйдешь, затянешь
песню, да в ней все свое горе и выплачешь.
- А у тебя много было горя, Настя?
- Да; а то разве без горя нешто проживешь, Сила Иваныч? Всего было на
моем веку-то!..
Как пошла тут Настя рассказывать свою жизнь, так всю ее по ниточке
перебрала; все рассказала Силе Иванычу до самого того дня, как привезли ее к
нему в дом. Старик слушал с большим вниманием и участием.
- Что ж, ты любила, что ль, того Григорья-то садовника? - спросил
Крылушкин, когда Настя окончила свой рассказ.
- Н...н...нет, - отвечала, подумав, Настя. - Так только, он был такой
ласковый до меня да угодливый.
- Ну, а он тебя любил?
- Бог его знает.
- Может, ты другого кого любила? - спросил опять, помолчав, старик.
- Нет, - отвечала Настя.
-- Может, теперь любишь? Настя отрицательно качнула головой и сказала:
- Нет! Мне только все грустно.
- Чего же тебе грустно?
- Да так грустно, словно чего-то у меня нет, словно что-то у меня
отняли. Грустно, да и только. Вылечите вы меня от этой грусти.
Старик посмотрел на Настю, встал, погладил ее по голове и пошел спать
на свою железную кровать, а Настя пошла в свою комнату.
Долго не спала Настя. Все ей было грустно, и старик два раза поднимался
на локоть и взглядывал на свои огромные серебряные часы, висевшие над его
изголовьем на коричневом бисерном шнурочке с белыми незабудочками. Пришла
ему на память и старость, и молодость, и люди добрые, и обычаи строгие, и
если бы кто-нибудь заглянул в эту пору в душу Силы Иваныча, то не оказал бы,
глядя на него, что все
Стары люди нерассудливы,
Будто сами молоды не бувывали.
II
Возвратился Вукол из О-ла после успеньева дня и привез домой слухи о
Насте. Сказывал, что она совсем здорова и работает, что Крылушкин денег за
нее больше не взял и провизии не принял, потому, говорит, что она не даром
мой хлеб ест, а помогает во всем по двору.
- Коли ж за ней приезжать-то велел? - спросил сурово Прокудин.
- Ничего не оказал. Говорит, нехай поживет.
- Нехай поживет до прядева.
И действительно, к прядеву Настя вернулась домой. На Михайлу-архангела
приехала подвода просить Настю и ее братьев, Петрушу и Егорушку, как можно
скорее ко двору, что Петровна умирает и желает проститься. Ни о чем Настя не
рассуждала и в минуту собралась. О расставанье ее с Крылушкиным и Митр ев но
и не буду рассказывать. Довольно того, что у всех глаза были красные.
Егорушку тоже хозяин сейчас отпустил, только велел через пять дней
непременно быть назад, как будто старуха на срок умирала; а Петрушу ждали,
ждали - не приходит. Подъехали к их дому, на большой улице, совсем уж на
подводе, а его хозяин не пускает.
- Что ж так? - говорит Настя. - То пускал, а то не пускает вдруг.
- Спеши
- О, уж где мне!
- Погоди-ка, еще я приеду, послушаю.
- Нет, уж я свои песни все спела.
- И мне не споешь?
Настя засмеялась и сказала:
- Шутник вы, Сила Иваныч.
- Что ж, споешь?
- Спою, спою, - отвечала Настя скороговоркой и, вздохнув, проговорила:
- Вот кабы вы лет семь назад приезжали, так я бы вам напела песен, а теперь
где уж мне петь! В те-то поры я одна была, птичка вольная. Худо ли, хорошо
ли, а все одна. И с радости поешь, бывало, и с горя тоже. Уйдешь, затянешь
песню, да в ней все свое горе и выплачешь.
- А у тебя много было горя, Настя?
- Да; а то разве без горя нешто проживешь, Сила Иваныч? Всего было на
моем веку-то!..
Как пошла тут Настя рассказывать свою жизнь, так всю ее по ниточке
перебрала; все рассказала Силе Иванычу до самого того дня, как привезли ее к
нему в дом. Старик слушал с большим вниманием и участием.
- Что ж, ты любила, что ль, того Григорья-то садовника? - спросил
Крылушкин, когда Настя окончила свой рассказ.
- Н...н...нет, - отвечала, подумав, Настя. - Так только, он был такой
ласковый до меня да угодливый.
- Ну, а он тебя любил?
- Бог его знает.
- Может, ты другого кого любила? - спросил опять, помолчав, старик.
- Нет, - отвечала Настя.
-- Может, теперь любишь? Настя отрицательно качнула головой и сказала:
- Нет! Мне только все грустно.
- Чего же тебе грустно?
- Да так грустно, словно чего-то у меня нет, словно что-то у меня
отняли. Грустно, да и только. Вылечите вы меня от этой грусти.
Старик посмотрел на Настю, встал, погладил ее по голове и пошел спать
на свою железную кровать, а Настя пошла в свою комнату.
Долго не спала Настя. Все ей было грустно, и старик два раза поднимался
на локоть и взглядывал на свои огромные серебряные часы, висевшие над его
изголовьем на коричневом бисерном шнурочке с белыми незабудочками. Пришла
ему на память и старость, и молодость, и люди добрые, и обычаи строгие, и
если бы кто-нибудь заглянул в эту пору в душу Силы Иваныча, то не оказал бы,
глядя на него, что все
Стары люди нерассудливы,
Будто сами молоды не бувывали.
II
Возвратился Вукол из О-ла после успеньева дня и привез домой слухи о
Насте. Сказывал, что она совсем здорова и работает, что Крылушкин денег за
нее больше не взял и провизии не принял, потому, говорит, что она не даром
мой хлеб ест, а помогает во всем по двору.
- Коли ж за ней приезжать-то велел? - спросил сурово Прокудин.
- Ничего не оказал. Говорит, нехай поживет.
- Нехай поживет до прядева.
И действительно, к прядеву Настя вернулась домой. На Михайлу-архангела
приехала подвода просить Настю и ее братьев, Петрушу и Егорушку, как можно
скорее ко двору, что Петровна умирает и желает проститься. Ни о чем Настя не
рассуждала и в минуту собралась. О расставанье ее с Крылушкиным и Митр ев но
и не буду рассказывать. Довольно того, что у всех глаза были красные.
Егорушку тоже хозяин сейчас отпустил, только велел через пять дней
непременно быть назад, как будто старуха на срок умирала; а Петрушу ждали,
ждали - не приходит. Подъехали к их дому, на большой улице, совсем уж на
подводе, а его хозяин не пускает.
- Что ж так? - говорит Настя. - То пускал, а то не пускает вдруг.
- Спеши