, Крылушкин.
- Что вы, Сила Иваныч?
- Вздумал я покупаться, да что-то мне нехорошо, издрог я.
- О-о! на что ж вы купались-то?
- Спит Митревна?
- Спит.
- Услужи-ка ты мне, Настя.
- Что сделать?
- Не в службу, а в дружбу, раздуй, молодка, самоварчик. Польюсь я
чайку.
Настя схватила с лежанки чистенький самоварчик, нащепала косарем
лучинок, зажгла их и, набросав в самовар, вынесла его на лестницу.
Крылушкин, напившись чайку до третьего пота, согрелся и почувствовал
себя необыкновенно хорошо. Он не звал ни Настю, ни Пелагею убирать самовар,
не хотел их будить. А самому ему спать не хотелось. Сила Иваныч отодвинул
немножко чайный прибор, раскрыл четьи-минеи и начал вслух читать жития
святых. Сила Иваныч не был нисколько ханжою и даже относился к религии
весьма свободно, но очень любил заниматься чтением книг
духовно-исторического содержания и часто певал избранные церковные песни и
псалмы. В этом изливалась поэтически восторженная душа старика, много лет
живущего, не зная других радостей, кроме тех, которые ощущают люди, делая
посильное добро ближнему.
С час почитал Сила Иваныч, потом встал, застегнул пряжки тяжелой книги
и, идя к своей спальне, остановился перед окном, открыл его и долго, долго
смотрел. Его окно не выходило в сад, но из него было далеко видно
новугорское поле, девичий монастырь и пригородние ветряные мельницы.
Крылушкин посмотрел на освещенное поле, потом вздохнул и, машинально открыв
свои ветхие клавикорды, тронул старыми пальцами дребезжащие клавиши и
сильным еще, но тоже немножко уже дребезжащим голосом запел: "Чертог твой
вижду, спасе мой! украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь". Потом спел:
"Святый боже", тройственное "Господи, помилуй" Бортнянского, "Милосердия
двери отверзи нам".
В коридорчике что-то зашумело. Настя тихонько вошла и стала, прислонясь
к стенке. Старик взглянул на нее и опять продолжал петь. Он пропел: "В
бездне греховней валяяся, неисследную милосердия призываю бездну" и
"Отрастем поработив души моея достоинства".
Луна ясно освещала комнату, беловолосого старика в ситцевой розовой
рубашке, распевавшего вдохновенные песни, и стройную Настю в белой как снег
рубашке и тяжелой шерстяной юбке ярко-красного цвета. Старик окончил пение и
замолчал, не вставая из-за своего утлого инструмента.
- Как хорошо! - проговорила Настя и подошла к самым клавикордам.
Крылушкин ничего не отвечал Насте и, тронув клавиши, опять запел:
О человек!
Вспомни свой век,
Взгляни ты на гробы,
Они вечны домы.
- Как я люблю, как поют-то, - сказала Настя, когда Крылушкин кончил
свою песню. - Я и сама охотница была петь песни, да только мы глупы,
неученые, таких-то хороших песен, как вот эти, мы не знаем. Мы все свои
поем, простые, мужицкие песни.
- Уж на что же, молодка, лучше нашей простой песни! Ты ее не хай. Наша
песня такая сердечная, что и нигде ты другой такой не сыщешь.
- И то правда, - отвечала Настя. - Только вот и это-то так любо сердцу,
что вы-то поете.
- Я, дочка моя, старый человек. Моя одна нога здесь, а другая в
домовину свесилась. У меня мои песни, а у молодости свои. Ты вот, бог даст,
вернешься здоровая, так
- Что вы, Сила Иваныч?
- Вздумал я покупаться, да что-то мне нехорошо, издрог я.
- О-о! на что ж вы купались-то?
- Спит Митревна?
- Спит.
- Услужи-ка ты мне, Настя.
- Что сделать?
- Не в службу, а в дружбу, раздуй, молодка, самоварчик. Польюсь я
чайку.
Настя схватила с лежанки чистенький самоварчик, нащепала косарем
лучинок, зажгла их и, набросав в самовар, вынесла его на лестницу.
Крылушкин, напившись чайку до третьего пота, согрелся и почувствовал
себя необыкновенно хорошо. Он не звал ни Настю, ни Пелагею убирать самовар,
не хотел их будить. А самому ему спать не хотелось. Сила Иваныч отодвинул
немножко чайный прибор, раскрыл четьи-минеи и начал вслух читать жития
святых. Сила Иваныч не был нисколько ханжою и даже относился к религии
весьма свободно, но очень любил заниматься чтением книг
духовно-исторического содержания и часто певал избранные церковные песни и
псалмы. В этом изливалась поэтически восторженная душа старика, много лет
живущего, не зная других радостей, кроме тех, которые ощущают люди, делая
посильное добро ближнему.
С час почитал Сила Иваныч, потом встал, застегнул пряжки тяжелой книги
и, идя к своей спальне, остановился перед окном, открыл его и долго, долго
смотрел. Его окно не выходило в сад, но из него было далеко видно
новугорское поле, девичий монастырь и пригородние ветряные мельницы.
Крылушкин посмотрел на освещенное поле, потом вздохнул и, машинально открыв
свои ветхие клавикорды, тронул старыми пальцами дребезжащие клавиши и
сильным еще, но тоже немножко уже дребезжащим голосом запел: "Чертог твой
вижду, спасе мой! украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь". Потом спел:
"Святый боже", тройственное "Господи, помилуй" Бортнянского, "Милосердия
двери отверзи нам".
В коридорчике что-то зашумело. Настя тихонько вошла и стала, прислонясь
к стенке. Старик взглянул на нее и опять продолжал петь. Он пропел: "В
бездне греховней валяяся, неисследную милосердия призываю бездну" и
"Отрастем поработив души моея достоинства".
Луна ясно освещала комнату, беловолосого старика в ситцевой розовой
рубашке, распевавшего вдохновенные песни, и стройную Настю в белой как снег
рубашке и тяжелой шерстяной юбке ярко-красного цвета. Старик окончил пение и
замолчал, не вставая из-за своего утлого инструмента.
- Как хорошо! - проговорила Настя и подошла к самым клавикордам.
Крылушкин ничего не отвечал Насте и, тронув клавиши, опять запел:
О человек!
Вспомни свой век,
Взгляни ты на гробы,
Они вечны домы.
- Как я люблю, как поют-то, - сказала Настя, когда Крылушкин кончил
свою песню. - Я и сама охотница была петь песни, да только мы глупы,
неученые, таких-то хороших песен, как вот эти, мы не знаем. Мы все свои
поем, простые, мужицкие песни.
- Уж на что же, молодка, лучше нашей простой песни! Ты ее не хай. Наша
песня такая сердечная, что и нигде ты другой такой не сыщешь.
- И то правда, - отвечала Настя. - Только вот и это-то так любо сердцу,
что вы-то поете.
- Я, дочка моя, старый человек. Моя одна нога здесь, а другая в
домовину свесилась. У меня мои песни, а у молодости свои. Ты вот, бог даст,
вернешься здоровая, так