жену он не смотрел.
Его женили, а ему все равно было, на ком его женили. - А Настя? Настя сидела
обок мужа не живая, не мертвая. Даже когда кто-нибудь из пьяных гостей,
поднимая стакан, говорил: "горько! подсластите, молодой князь со княгинею",
Настя, как не своя, вставала и давала целовать себя Григорью и опять
садилась. Ни кровинки не видно было в ее лице, и не бледное оно было, а
как-то почернело. С самого утра этого дня сна будто перестала мучиться и
точно как умерла. Одевали ее к венцу, песни пели, косу девичью расчесывая
под честной венец; благословляли образами сначала мать с Костиком, потом
барин с барыней; она никому ни словечка не промолвила, даже плачущую Машу
молча поцеловала и поставила ее на пол. Посадили ее в господскую кибитку,
обвешанную красными платками, и к церкви привезли. В церкви долго ждали
попа; все свахи, дружки и поддружья измерзли, поминаются, и Гришка поминает
ноги и носом подергивает; а Настя как стала, так и стоит потупя глаза и не
шелохнется. Пришел, наконец, поп, и началось венчание.
- Имаши ли, Григорие, благое произволение пояти себе сию Анастасию в
жену? - спросил поп Григория.
Григорий ничего не ответил. Поп обратился с вопросом к Насте, и она
ничего не ответила. Они оба не поняли вопроса и не догадались даже, что
вопрос этот к ним обращается. Поп, наконец, перевенчал Настю с Григорьем
Прокудиным. Когда водили Настю вокруг налоя и пели: "Исайя, ликуй! Дева име
во чреве и роди сына Еммануила", она дико взглянула вокруг, остановила глаза
на брате и два раза споткнулась, зацепившись за подножье. В толпе пошел
шепот: "Ох! нехорошо это, бабочки! не к добру это она, болезная,
спотыкнулась-то!" Так и вина Настя хлебнула с Григорьем из одной чашки "в
знак единения", тихо и покойно. Но когда поп велел им поцеловаться, она как
будто шарахнулась в сторону, однако дала себя обнять и поцеловать молча. В
притворе церковном свахи завернули ей косу под белую женскую повязку с
красной бумажной бахромой; надели паневу с мишурным позументом и синей
прошвой спереди; одели опять в белый тулуп и повезли в дом свекра. Тут Настя
кланялась и свекру-батюшке, и свекрови-матушке, и мужу, и брату своему,
глотала вино, когда к ней приставали: "Пригубь, княгиня молодая", безропотно
давала свои уста Гришке, когда говорили: "горько", "кисло", "мышиные ушки
плавают", и затем сидела безмолвным истуканом, каким ее видели в начале
настоящей главы.
Попойка все продолжалась; гости шатались, спорили и кричали. Свахи и
дружки тоже подгуляли, и о молодых на время как будто позабыли. Прокудин
угощал гостей с усердием и все оглядывая. Заметив на верхнем полу
раскрасневшуюся молодую бабочку, бывшую Настиной свахой, он выразительно
кивнул ей головой и опять продолжал потчевание. Сваха поправила повязку,
выбежала за дверь и через четверть часа возвратилась с другою свахой и
дружком. Молодых повели спать в пуньку с шутками да прибаутками. Более всех
тут отличалась Настина сваха, у которой муж другой год пропадает на Украине
и которая в это время успела приобрести себе кличку Варьки-бесстыжей.
Впрочем, ее никто не обегал, потому что она была и работница хорошая и из
хорошего дома. О ее родных говорили, что они "первые хозяины", и Варьке по
ним везде был почет, хоть и знали, что она баба гулящая. Ну да "у нас (как
говорят гостомльские
Его женили, а ему все равно было, на ком его женили. - А Настя? Настя сидела
обок мужа не живая, не мертвая. Даже когда кто-нибудь из пьяных гостей,
поднимая стакан, говорил: "горько! подсластите, молодой князь со княгинею",
Настя, как не своя, вставала и давала целовать себя Григорью и опять
садилась. Ни кровинки не видно было в ее лице, и не бледное оно было, а
как-то почернело. С самого утра этого дня сна будто перестала мучиться и
точно как умерла. Одевали ее к венцу, песни пели, косу девичью расчесывая
под честной венец; благословляли образами сначала мать с Костиком, потом
барин с барыней; она никому ни словечка не промолвила, даже плачущую Машу
молча поцеловала и поставила ее на пол. Посадили ее в господскую кибитку,
обвешанную красными платками, и к церкви привезли. В церкви долго ждали
попа; все свахи, дружки и поддружья измерзли, поминаются, и Гришка поминает
ноги и носом подергивает; а Настя как стала, так и стоит потупя глаза и не
шелохнется. Пришел, наконец, поп, и началось венчание.
- Имаши ли, Григорие, благое произволение пояти себе сию Анастасию в
жену? - спросил поп Григория.
Григорий ничего не ответил. Поп обратился с вопросом к Насте, и она
ничего не ответила. Они оба не поняли вопроса и не догадались даже, что
вопрос этот к ним обращается. Поп, наконец, перевенчал Настю с Григорьем
Прокудиным. Когда водили Настю вокруг налоя и пели: "Исайя, ликуй! Дева име
во чреве и роди сына Еммануила", она дико взглянула вокруг, остановила глаза
на брате и два раза споткнулась, зацепившись за подножье. В толпе пошел
шепот: "Ох! нехорошо это, бабочки! не к добру это она, болезная,
спотыкнулась-то!" Так и вина Настя хлебнула с Григорьем из одной чашки "в
знак единения", тихо и покойно. Но когда поп велел им поцеловаться, она как
будто шарахнулась в сторону, однако дала себя обнять и поцеловать молча. В
притворе церковном свахи завернули ей косу под белую женскую повязку с
красной бумажной бахромой; надели паневу с мишурным позументом и синей
прошвой спереди; одели опять в белый тулуп и повезли в дом свекра. Тут Настя
кланялась и свекру-батюшке, и свекрови-матушке, и мужу, и брату своему,
глотала вино, когда к ней приставали: "Пригубь, княгиня молодая", безропотно
давала свои уста Гришке, когда говорили: "горько", "кисло", "мышиные ушки
плавают", и затем сидела безмолвным истуканом, каким ее видели в начале
настоящей главы.
Попойка все продолжалась; гости шатались, спорили и кричали. Свахи и
дружки тоже подгуляли, и о молодых на время как будто позабыли. Прокудин
угощал гостей с усердием и все оглядывая. Заметив на верхнем полу
раскрасневшуюся молодую бабочку, бывшую Настиной свахой, он выразительно
кивнул ей головой и опять продолжал потчевание. Сваха поправила повязку,
выбежала за дверь и через четверть часа возвратилась с другою свахой и
дружком. Молодых повели спать в пуньку с шутками да прибаутками. Более всех
тут отличалась Настина сваха, у которой муж другой год пропадает на Украине
и которая в это время успела приобрести себе кличку Варьки-бесстыжей.
Впрочем, ее никто не обегал, потому что она была и работница хорошая и из
хорошего дома. О ее родных говорили, что они "первые хозяины", и Варьке по
ним везде был почет, хоть и знали, что она баба гулящая. Ну да "у нас (как
говорят гостомльские