сама иной раз
подтянет им. На святках, по вечерам, у нее девки собирались и певали.
В эти святки то же самое было. Собрались девки под Новый год и запели
"Кузнеца", "Мерзляка", "Мужичков богатых", "Свинью из Питера". За каждой
песней вынимали кольцо из блюда, накрытого салфеткой, и толковали, кому что
какая песня предрекает. Потом Анютка-круглая завела:
Зовет кот кошурку в печурку спать.
Девушки подхватили: "Слава, слава".
Допели песню, и вынулось серебряное кольцо Насти. Смысл песни изъяснять
было нечего. Все захохотали, да подсмеиваться, да перешептываться промеж
себя стали. Настя надела поданное ей колечко, а сама бледная как смерть;
смотрит зорко, и словно как ничего не видит и не слышит. Девки шепнули одна
другой на ухо: "Жердочка, жердочка", откашлянулись, да полным хором сразу и
хватили "Жердочку". Все это спросту делалось, а Настя как услыхала первые
два стиха знакомой песни, так у нее и сердце захолонуло. А девки все веселее
заливаются:
Как по той по жердочке
Да никто не хаживал,
Никого не важивал;
Перешел Григорий сударь,
Перевел Настасью свет
За правую за рученьку
На свою сторонушку.
На своей на сторонушке
И целует, и милует,
И целует, и милует,
Близко к сердцу прижимает,
Настасьюшкой называет.
Настя встала с места, чтоб поблагодарить девушек, как следует, за
величанье, да вместо того, чтобы выговорить: "Благодарю,
сестрицы-подруженьки", сказала: "Пустите".
Девушки переглянулись, встали и выпустили ее из-за стола, а она прямо в
дверь да на двор. "Что с ней? Куда она?" - заговорили. Послали девочку Гашу
посмотреть, где Настя. Девочка соскочила с крыльца, глянула туда-сюда и
вернулась: нет, дескать, нигде не видать! Подумали, что Настя пошла к
матери, и разошлись. Собрались ужинать, а Насти нет. Кликали, кликали - не
откликается. Оказия, да и только, куда девка делася? А на дворе светло было
от месяца, сухой снег скрипел под ногами, и мороз был трескучий, крещенский.
Поужинали девушки и спать положились, устроив дружка дружке мосточки из карт
под головами. Насти все не было. Она все стояла за углом барского дома да
плакала. Пробил ее мороз до костей в одном платьице, вздохнула она, отерла
рукой слезы и вошла потихоньку через девичью в детскую комнату. Обогрела у
теплой печки руки, поправила ночник, что горел на лежанке, постлала свой
войлочек, помолилась перед образником богу, стала у Машиной кроватки на
колена и смотрит ей в лицо. А дитя лежит, как херувимчик милый, разметав
ручки, и улыбается. "Спишь, милка?" - спросила Настя потихонечку, видя, что
дитя смеется не то во сне, не то наяву - хитрит с Настей.
- М-м! - сказала девочка спросонья и отворила свои глазки.
- Спи, спи, душка! - проговорила Настя, поправляя на ребенке одеяльце.
- Это ты, Настя?
- Я, милая, я. Спи с богом! Христос с тобой, матерь божия и ангел
хранитель! - Настя перекрестила свою любимицу.
- Посиди, Настя, у меня.
- Хорошо, моя детка. Я так вот над тобой постою.
- Милая! - сказала девочка Насте, обняла ее р
подтянет им. На святках, по вечерам, у нее девки собирались и певали.
В эти святки то же самое было. Собрались девки под Новый год и запели
"Кузнеца", "Мерзляка", "Мужичков богатых", "Свинью из Питера". За каждой
песней вынимали кольцо из блюда, накрытого салфеткой, и толковали, кому что
какая песня предрекает. Потом Анютка-круглая завела:
Зовет кот кошурку в печурку спать.
Девушки подхватили: "Слава, слава".
Допели песню, и вынулось серебряное кольцо Насти. Смысл песни изъяснять
было нечего. Все захохотали, да подсмеиваться, да перешептываться промеж
себя стали. Настя надела поданное ей колечко, а сама бледная как смерть;
смотрит зорко, и словно как ничего не видит и не слышит. Девки шепнули одна
другой на ухо: "Жердочка, жердочка", откашлянулись, да полным хором сразу и
хватили "Жердочку". Все это спросту делалось, а Настя как услыхала первые
два стиха знакомой песни, так у нее и сердце захолонуло. А девки все веселее
заливаются:
Как по той по жердочке
Да никто не хаживал,
Никого не важивал;
Перешел Григорий сударь,
Перевел Настасью свет
За правую за рученьку
На свою сторонушку.
На своей на сторонушке
И целует, и милует,
И целует, и милует,
Близко к сердцу прижимает,
Настасьюшкой называет.
Настя встала с места, чтоб поблагодарить девушек, как следует, за
величанье, да вместо того, чтобы выговорить: "Благодарю,
сестрицы-подруженьки", сказала: "Пустите".
Девушки переглянулись, встали и выпустили ее из-за стола, а она прямо в
дверь да на двор. "Что с ней? Куда она?" - заговорили. Послали девочку Гашу
посмотреть, где Настя. Девочка соскочила с крыльца, глянула туда-сюда и
вернулась: нет, дескать, нигде не видать! Подумали, что Настя пошла к
матери, и разошлись. Собрались ужинать, а Насти нет. Кликали, кликали - не
откликается. Оказия, да и только, куда девка делася? А на дворе светло было
от месяца, сухой снег скрипел под ногами, и мороз был трескучий, крещенский.
Поужинали девушки и спать положились, устроив дружка дружке мосточки из карт
под головами. Насти все не было. Она все стояла за углом барского дома да
плакала. Пробил ее мороз до костей в одном платьице, вздохнула она, отерла
рукой слезы и вошла потихоньку через девичью в детскую комнату. Обогрела у
теплой печки руки, поправила ночник, что горел на лежанке, постлала свой
войлочек, помолилась перед образником богу, стала у Машиной кроватки на
колена и смотрит ей в лицо. А дитя лежит, как херувимчик милый, разметав
ручки, и улыбается. "Спишь, милка?" - спросила Настя потихонечку, видя, что
дитя смеется не то во сне, не то наяву - хитрит с Настей.
- М-м! - сказала девочка спросонья и отворила свои глазки.
- Спи, спи, душка! - проговорила Настя, поправляя на ребенке одеяльце.
- Это ты, Настя?
- Я, милая, я. Спи с богом! Христос с тобой, матерь божия и ангел
хранитель! - Настя перекрестила свою любимицу.
- Посиди, Настя, у меня.
- Хорошо, моя детка. Я так вот над тобой постою.
- Милая! - сказала девочка Насте, обняла ее р