просила она. - Что это вы, братец! шутите?
- Не шучу, а ты пойдешь за него замуж. Сегодня Прокудин господам деньги
взнесет.
- Я не пойду, братец, - тихо отвечала робкая Настя; а сама как полотно
белая стала.
- Что-о? - спросил Костик и заскрипел зубами. - Не пойдешь?
- Не могу, братец, - отвечала Настя, не поднимая глаз на брата.
- С чего это не могу? - опять спросил Костик, передразнивая сестру на
слове "не могу".
Настя молчала.
- Говори, черт тебя абдери! - крикнул Костик.
Настя все молчала.
- Стой же, девка, я знаю, что с тобой делать!
- Не сердитесь, братец.
- Говори: отчего не пойдешь за Григория?
- Противен он мне; смерть как противен!
- Н-да! Вот оно штука-то! Ну, это вздор, брат. С лица-то не воду пить.
Это не мадель - баловаться.
- Братец! Голубчик мой! Вы мне наместо отца родного! - крикнула Настя
и, зарыдав, бросилась брату в ноги. - Не губите вы меня! Зреть я его не
могу: как мне с ним жить?..
- Молчать! - крикнул Костик и, оттолкнув сестру ногою в угол чулана,
вышел вон. А Настя, как толкнул ее брат, так и осталась на том месте,
оперлася рукой о кадушечку с мукой и все плакала и плакала; даже глаза у нее
покраснели.
- Что тебе, Настюша? - спросила ее Алена.
- Ох, невестушка милая! что они со мной хотят делать: за Гришку за
Прокудина хотят меня выдать; а он мне все равно что вон наш кобель рябый.
Зреть я его не могу; как я с ним жить стану? Помоги ты мне, родная ты моя
Аленушка! Наставь ты меня: что мне делать, горькой? - говорила Настя,
плачучи.
Стала Алена и руки опустила. Смерть ей жаль было Насти, а пособить она
ей ничем не придумала; она и сама была такая же горькая, и себе рады никакой
дать не умела. Села только да голову Настину себе в колена положила, и
плакали вдвоем. А в чулане холод, и слезы как падают, так смерзнут.
Костик тем временем переговорил с матерью и с барыней. Мать только
спросила: "Каков парень-то, Костюша?" Костик расхвалил Гришку; сказал, что и
непитущий и смиренник. "Ну и с богом; что ж косою-то трепать в девках!" -
отвечала Петровна. Ей и в ум не пришло, что Настя этого гугнявого и
лопоухого смиренника "зреть не может"; что он ей "все равно что рябый
кобель", который по двору бегал. Как ее выдавали замуж, так и она выдавала
дочь. Только бы "благословить под святой венец". А барыня и еще меньше
толковала. Запросила она за девку шестьдесят пять рублей, а сошлись на
сорока, и тем дело покончили, и рукобитье было, и запои, - и девки на
девичник собрались. Свадьба должна была быть сейчас после крещенья. Недели с
три всего оставалось Насте прожить своим житьем девичьим.
Всегда Настя была добрая и кроткая, а тут, в эти три недели, совсем
точно ангел небесный стала. И жалкая она такая была, что смотреть на нее
никак нельзя: словно тень ее ходит, а ее самой как нет, будто душечка ее
отлетела. Лицо стало такое длинное да бледное, как воск, а черные волосы еще
более увеличивали эту бледность. Только материнские агатовые глаза горели
скрытым внутренним огнем и выражали ту страшную задавленность, которая не
давала Насте силы встать за самое себя. По ночам она все не спала, все ей
что-то чудилось. То, бывало, побежит к матери, то бросится в господскую
детскую. Там две барышни маленькие спали: одна из них, Машенька (царство ей
небесное, умерла у
- Не шучу, а ты пойдешь за него замуж. Сегодня Прокудин господам деньги
взнесет.
- Я не пойду, братец, - тихо отвечала робкая Настя; а сама как полотно
белая стала.
- Что-о? - спросил Костик и заскрипел зубами. - Не пойдешь?
- Не могу, братец, - отвечала Настя, не поднимая глаз на брата.
- С чего это не могу? - опять спросил Костик, передразнивая сестру на
слове "не могу".
Настя молчала.
- Говори, черт тебя абдери! - крикнул Костик.
Настя все молчала.
- Стой же, девка, я знаю, что с тобой делать!
- Не сердитесь, братец.
- Говори: отчего не пойдешь за Григория?
- Противен он мне; смерть как противен!
- Н-да! Вот оно штука-то! Ну, это вздор, брат. С лица-то не воду пить.
Это не мадель - баловаться.
- Братец! Голубчик мой! Вы мне наместо отца родного! - крикнула Настя
и, зарыдав, бросилась брату в ноги. - Не губите вы меня! Зреть я его не
могу: как мне с ним жить?..
- Молчать! - крикнул Костик и, оттолкнув сестру ногою в угол чулана,
вышел вон. А Настя, как толкнул ее брат, так и осталась на том месте,
оперлася рукой о кадушечку с мукой и все плакала и плакала; даже глаза у нее
покраснели.
- Что тебе, Настюша? - спросила ее Алена.
- Ох, невестушка милая! что они со мной хотят делать: за Гришку за
Прокудина хотят меня выдать; а он мне все равно что вон наш кобель рябый.
Зреть я его не могу; как я с ним жить стану? Помоги ты мне, родная ты моя
Аленушка! Наставь ты меня: что мне делать, горькой? - говорила Настя,
плачучи.
Стала Алена и руки опустила. Смерть ей жаль было Насти, а пособить она
ей ничем не придумала; она и сама была такая же горькая, и себе рады никакой
дать не умела. Села только да голову Настину себе в колена положила, и
плакали вдвоем. А в чулане холод, и слезы как падают, так смерзнут.
Костик тем временем переговорил с матерью и с барыней. Мать только
спросила: "Каков парень-то, Костюша?" Костик расхвалил Гришку; сказал, что и
непитущий и смиренник. "Ну и с богом; что ж косою-то трепать в девках!" -
отвечала Петровна. Ей и в ум не пришло, что Настя этого гугнявого и
лопоухого смиренника "зреть не может"; что он ей "все равно что рябый
кобель", который по двору бегал. Как ее выдавали замуж, так и она выдавала
дочь. Только бы "благословить под святой венец". А барыня и еще меньше
толковала. Запросила она за девку шестьдесят пять рублей, а сошлись на
сорока, и тем дело покончили, и рукобитье было, и запои, - и девки на
девичник собрались. Свадьба должна была быть сейчас после крещенья. Недели с
три всего оставалось Насте прожить своим житьем девичьим.
Всегда Настя была добрая и кроткая, а тут, в эти три недели, совсем
точно ангел небесный стала. И жалкая она такая была, что смотреть на нее
никак нельзя: словно тень ее ходит, а ее самой как нет, будто душечка ее
отлетела. Лицо стало такое длинное да бледное, как воск, а черные волосы еще
более увеличивали эту бледность. Только материнские агатовые глаза горели
скрытым внутренним огнем и выражали ту страшную задавленность, которая не
давала Насте силы встать за самое себя. По ночам она все не спала, все ей
что-то чудилось. То, бывало, побежит к матери, то бросится в господскую
детскую. Там две барышни маленькие спали: одна из них, Машенька (царство ей
небесное, умерла у