же она), была любимица Настина. Ей всего шестой годочек
шел, да понятливая была девочка и чувствительная. Бывало, если отец на кого
крикнет или вздумает кого розгами наказывать, по тогдашним порядкам, так
она, как ястребок маленький, так перед отцом и толчется: "Плясти, папа!
плясти для меня! Я плакать буду, плясти, папочка!" А сама уж в пять ручьев
плачет. Так, бывало, и отмолит от наказанья. Все ее люди любили в дворе:
"Это наша застоя!" - говорили, бывало. Всякий ее на руки хотел взять,
подержать, поцеловать ее маленькую лапку. Все ей за князя пророчили выйти, а
она вышла за еловую домовинку. Настя больше всех, кажется, любила маленькую
барышню, и Маша ее любила без памяти. С тех пор как Костик женился на Алене
и занял Петровнин чулан, Настя стала спать на войлочке возле Машиной
кроватки. Ночью, бывало, и то у них дружба идет. Проснется Маша, сейчас
шепотом Настю зовет или сама соскочит в рубашоночке с кроватки да прямо и
юркнет к Насте под одеяло, и целуются, целуются, словно любовники молодые
или как голуби. Так и заснут, уста к устам прижавши. Настя Машу обнимает, а
та ее обхватит своею ручонкою за шею, и спят так, как два ангела божьи. Не
раз их так заставала барыня, и доставалось за это на орехи и Насте и
барышне, но разнять их никак не могли. Днем тоже Маша вертелась все возле
Насти. Зимой Настя тальки по уроку пряла. Две тальки в неделю, по сорока
пасом, в каждом пасме по сорок ниток, и чтобы свернутая талька в барынино
венчальное кольцо проходила. Это очень трудная работа, но Настя была первая
мастерица прясть. Случился у Насти двугривенный, и купила она за него на
ярмарке для Маши маленький гребень с донцем. Такая была радость ребенку! С
тех пор она все с этим снарядом в ногах у Насти на скамеечке мостилась и
пряла хлопки. Шутя, шутя выучила ее Настя прясть, и сама, бывало,
засмотрится, как та одною лапкою намычку из гребня щепет, а другою ведет
нитку да веретенцем маленьким посукает. "Погоди, - говорила Маша, - погоди,
Настя, выучусь хорошенько прясть, я тебе стану помогать". Настя схватит ее,
целует, целует, та только лепечет: "M-м, задусис, задусис", а сама все
терпит и губенками к Настиным губам, как пчелка маленькая, льнет. Отличное
дитя было!
В эти дни недели, что оставалось от рукобитья до свадьбы, Настя ко всем
как ясочка все ласкалась; словно как прощалась со всеми молча, а больше всех
припадала до матери да до маленькой Маши. Жаль было на нее смотреть, так она
тяжко мучилась, приготовляясь свой честный венец принять. А Костику и горя
мало; ходит - усенки свои пощипывает, а вечерами все барыши на счетах
выкладает да водку с Прокудиным пьет. Сестры он словно и не видит. Другие же
и видели, и смекали, и всем жаль было Насти, да что же исчужи поделаешь?
Петровна тоже задумывалась, да запои уж пропиты, что ж тут делать? Опять
Костика вспомнила, гармидер поднимет, перебьет всех, - так и пустилась на
божью волю. "Девка, - думала, - глупа; а там обойдется, и будут жить
по-божьему".
Так прошло рождество; разговелись; начались святки; девки стали
переряжаться, подблюдные песни пошли. А Насте стало еще горче, еще страшнее.
"Пой с нами, пой", - приступают к ней девушки; а она не только что своего
голоса не взведет, да и чужих-то песен не слыхала бы. Барыня их была
природная деревенская и любила девичьи песни послушать и
шел, да понятливая была девочка и чувствительная. Бывало, если отец на кого
крикнет или вздумает кого розгами наказывать, по тогдашним порядкам, так
она, как ястребок маленький, так перед отцом и толчется: "Плясти, папа!
плясти для меня! Я плакать буду, плясти, папочка!" А сама уж в пять ручьев
плачет. Так, бывало, и отмолит от наказанья. Все ее люди любили в дворе:
"Это наша застоя!" - говорили, бывало. Всякий ее на руки хотел взять,
подержать, поцеловать ее маленькую лапку. Все ей за князя пророчили выйти, а
она вышла за еловую домовинку. Настя больше всех, кажется, любила маленькую
барышню, и Маша ее любила без памяти. С тех пор как Костик женился на Алене
и занял Петровнин чулан, Настя стала спать на войлочке возле Машиной
кроватки. Ночью, бывало, и то у них дружба идет. Проснется Маша, сейчас
шепотом Настю зовет или сама соскочит в рубашоночке с кроватки да прямо и
юркнет к Насте под одеяло, и целуются, целуются, словно любовники молодые
или как голуби. Так и заснут, уста к устам прижавши. Настя Машу обнимает, а
та ее обхватит своею ручонкою за шею, и спят так, как два ангела божьи. Не
раз их так заставала барыня, и доставалось за это на орехи и Насте и
барышне, но разнять их никак не могли. Днем тоже Маша вертелась все возле
Насти. Зимой Настя тальки по уроку пряла. Две тальки в неделю, по сорока
пасом, в каждом пасме по сорок ниток, и чтобы свернутая талька в барынино
венчальное кольцо проходила. Это очень трудная работа, но Настя была первая
мастерица прясть. Случился у Насти двугривенный, и купила она за него на
ярмарке для Маши маленький гребень с донцем. Такая была радость ребенку! С
тех пор она все с этим снарядом в ногах у Насти на скамеечке мостилась и
пряла хлопки. Шутя, шутя выучила ее Настя прясть, и сама, бывало,
засмотрится, как та одною лапкою намычку из гребня щепет, а другою ведет
нитку да веретенцем маленьким посукает. "Погоди, - говорила Маша, - погоди,
Настя, выучусь хорошенько прясть, я тебе стану помогать". Настя схватит ее,
целует, целует, та только лепечет: "M-м, задусис, задусис", а сама все
терпит и губенками к Настиным губам, как пчелка маленькая, льнет. Отличное
дитя было!
В эти дни недели, что оставалось от рукобитья до свадьбы, Настя ко всем
как ясочка все ласкалась; словно как прощалась со всеми молча, а больше всех
припадала до матери да до маленькой Маши. Жаль было на нее смотреть, так она
тяжко мучилась, приготовляясь свой честный венец принять. А Костику и горя
мало; ходит - усенки свои пощипывает, а вечерами все барыши на счетах
выкладает да водку с Прокудиным пьет. Сестры он словно и не видит. Другие же
и видели, и смекали, и всем жаль было Насти, да что же исчужи поделаешь?
Петровна тоже задумывалась, да запои уж пропиты, что ж тут делать? Опять
Костика вспомнила, гармидер поднимет, перебьет всех, - так и пустилась на
божью волю. "Девка, - думала, - глупа; а там обойдется, и будут жить
по-божьему".
Так прошло рождество; разговелись; начались святки; девки стали
переряжаться, подблюдные песни пошли. А Насте стало еще горче, еще страшнее.
"Пой с нами, пой", - приступают к ней девушки; а она не только что своего
голоса не взведет, да и чужих-то песен не слыхала бы. Барыня их была
природная деревенская и любила девичьи песни послушать и