от хозяина.
- А здоровый он, - продолжал другой бондарь. - Иной раз возьмет топор
да как почнет садить - ух! только искорья летят.
- А то на караул ходил еще.
- На какой караул?
- Брехал народ, что беглые будто ходят, так он по целым ночам стал
пропадать. Ребята подумали, что и он не заодно ли с теми беглыми, да и
подкарауль его. Как он пошел, а они втроем за ним. Видят, прямо на хутор
попер. Ну, только ничего - все пустяки вышли. Сел, сказывают, под ракитой,
насупротив хозяйских окон, подозвал Султанку, да так и просидел до зорьки, а
зорькою поднялся и опять к своему месту. Так и в другой и в третий. Ребята и
бросили за ним смотреть. Почитай до осени до самой так ходил. А после
успенья тут как-то ребята стали раз спать ложиться, да и говорят ему:
"Полно, Петрович, на караул-то тебе ходить! Ложись-ко с нами". Ничего не
сказал, а через два дни, слышим, отпросился: в другую дачу его хозяин
поставил.
- А любили его, - спрашиваю, - ваши ребята-то? Бондарь подумал и
сказал:
- Ничего будто.
- Ведь он добрый.
- Да, он худа не делал. Рассказывать, бывало, когда что зачнет про
Филарета Милостивого либо про другое что, то все на доброту сворачивает и
против богачества складно говорит. Ребята его много, которые слушали.
- И что же: нравилось им?
- Ничего. Тоже другой раз и смешно сделает.
- А что же бывает смешно?
- А вот, например, говорит-говорит про божество, да вдруг - про господ.
Возьмет горсть гороху, выберет что ни самые ядреные гороховины, да и
рассажает их по свитке: "Вот это, говорит, самый набольший - король; а это,
поменьше, - его министры с князьями; а это, еще поменьше, - баре, да купцы,
да попы толстопузые; а вот это, - на горсть-то показывает, - это, говорит,
мы, гречкосеи". Да как этими гречкосеями-то во всех в принцев и в попов
толстопузых шарахнет: все и сровняется. Куча станет. Ну, ребята, известно,
смеются. Покажи, просят, опять эту комедию.
- Это он так, известно, дурашен, - подсказал другой. Оставалось
молчать.
- А из каких он будет? Не из комедиантов? - спросил второй бондарь.
- С чего это вы выдумали?
- Народ так-то баил. Миронка, что ли, сказывал. Миронка был маленький,
вертлявый мужик, давно разъезжающий с Александром Ивановичем. Он слыл за
певца, сказочника и балагура. В самом деле, он иногда выдумывал нелепые утки
и мастерски распускал их между простодушным народом и наслаждался плодами
своей изобретательности. Очевидно было, что Василий Петрович, сделавшись
загадкою для ребят, рубивших лес, сделался и предметом толков, а Миронка
воспользовался этим обстоятельством и сделал из моего героя отставного
комедианта.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Была масленица. Мы с Настасьей Петровной едва достали билет на вечерний
спектакль. Давали "Эсмеральду", которую ей давно хотелось видеть. Спектакль
шел очень хорошо и, по русскому театральному обычаю, окончился очень поздно.
Ночь была погожая, и мы с Настасьей Петровной пошли домой пешком. Дорогою я
заметил, что моя винокурша очень задумчива и часто отвечает невпопад.
- Что вас так занимает? - спросил я ее.
- А что?
- Да вы не слышите, что я вам говорю. Настасья Петровна засмеялась.
- А как вы думаете: о чем я задумываюсь?
- Трудно отгадать.
- Ну, а так, например?
- Об Эсмеральде.
- Да, вы почти от
- А здоровый он, - продолжал другой бондарь. - Иной раз возьмет топор
да как почнет садить - ух! только искорья летят.
- А то на караул ходил еще.
- На какой караул?
- Брехал народ, что беглые будто ходят, так он по целым ночам стал
пропадать. Ребята подумали, что и он не заодно ли с теми беглыми, да и
подкарауль его. Как он пошел, а они втроем за ним. Видят, прямо на хутор
попер. Ну, только ничего - все пустяки вышли. Сел, сказывают, под ракитой,
насупротив хозяйских окон, подозвал Султанку, да так и просидел до зорьки, а
зорькою поднялся и опять к своему месту. Так и в другой и в третий. Ребята и
бросили за ним смотреть. Почитай до осени до самой так ходил. А после
успенья тут как-то ребята стали раз спать ложиться, да и говорят ему:
"Полно, Петрович, на караул-то тебе ходить! Ложись-ко с нами". Ничего не
сказал, а через два дни, слышим, отпросился: в другую дачу его хозяин
поставил.
- А любили его, - спрашиваю, - ваши ребята-то? Бондарь подумал и
сказал:
- Ничего будто.
- Ведь он добрый.
- Да, он худа не делал. Рассказывать, бывало, когда что зачнет про
Филарета Милостивого либо про другое что, то все на доброту сворачивает и
против богачества складно говорит. Ребята его много, которые слушали.
- И что же: нравилось им?
- Ничего. Тоже другой раз и смешно сделает.
- А что же бывает смешно?
- А вот, например, говорит-говорит про божество, да вдруг - про господ.
Возьмет горсть гороху, выберет что ни самые ядреные гороховины, да и
рассажает их по свитке: "Вот это, говорит, самый набольший - король; а это,
поменьше, - его министры с князьями; а это, еще поменьше, - баре, да купцы,
да попы толстопузые; а вот это, - на горсть-то показывает, - это, говорит,
мы, гречкосеи". Да как этими гречкосеями-то во всех в принцев и в попов
толстопузых шарахнет: все и сровняется. Куча станет. Ну, ребята, известно,
смеются. Покажи, просят, опять эту комедию.
- Это он так, известно, дурашен, - подсказал другой. Оставалось
молчать.
- А из каких он будет? Не из комедиантов? - спросил второй бондарь.
- С чего это вы выдумали?
- Народ так-то баил. Миронка, что ли, сказывал. Миронка был маленький,
вертлявый мужик, давно разъезжающий с Александром Ивановичем. Он слыл за
певца, сказочника и балагура. В самом деле, он иногда выдумывал нелепые утки
и мастерски распускал их между простодушным народом и наслаждался плодами
своей изобретательности. Очевидно было, что Василий Петрович, сделавшись
загадкою для ребят, рубивших лес, сделался и предметом толков, а Миронка
воспользовался этим обстоятельством и сделал из моего героя отставного
комедианта.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Была масленица. Мы с Настасьей Петровной едва достали билет на вечерний
спектакль. Давали "Эсмеральду", которую ей давно хотелось видеть. Спектакль
шел очень хорошо и, по русскому театральному обычаю, окончился очень поздно.
Ночь была погожая, и мы с Настасьей Петровной пошли домой пешком. Дорогою я
заметил, что моя винокурша очень задумчива и часто отвечает невпопад.
- Что вас так занимает? - спросил я ее.
- А что?
- Да вы не слышите, что я вам говорю. Настасья Петровна засмеялась.
- А как вы думаете: о чем я задумываюсь?
- Трудно отгадать.
- Ну, а так, например?
- Об Эсмеральде.
- Да, вы почти от