с письмами-то. Знаешь,
теперь как день дорог, а тут мертвое тело.
Твой Александр Свиридов".
Через десять минут я ехал крупной рысью к Жогову. Виляя по различным
проселкам, я очень скоро потерял настоящую дорогу и едва к сумеркам добрался
до жоговского леса, где шла рубка. Лошадь я совершенно измучил и сам изнемог
от продолжительной верховой езды по жару. Въехав на поляну, на которой была
караульная изба, я увидел Александра Ивановича. Он стоял на крыльце в одном
жилете и держал в руках счеты. Лицо у него было, по обыкновению, спокойно,
но несколько серьезнее обыкновенного. Перед ним стояло человек тридцать
мужиков. Они были без шапок, с заткнутыми за пояса топорами. Несколько в
стороне от них стоял знакомый мне приказчик Орефьич, а еще далее - кучер
Миронка.
Тут же стояла пара выпряженных коренастых лошадок Александра Ивановича.
Миронка подскочил ко мне и, взяв мою лошадь, с веселой улыбкой сказал:
- Эх, как упарили!
- Поводи, поводи хорошенько! - крикнул ему Александр Иванович, не
выпуская счет из руки.
- Так так, ребята? - спросил он, обратясь к стоявшим перед "им
крестьянам.
- Должно, так, Александра Иваныч, - отозвалось несколько голосов.
- Ну, и с богом, коли так, - отвечал он крестьянам, протянул мне руку
и, долго посмотрев мне в глаза, сказал:
- Что, брат?
- Что?
- Какову штучку-то отколол?
- Повесился.
- Да; сказнил себя. Ты от кого узнал? Я рассказал, как было.
- Умница баба, что спосылала за тобою; я, признаться, и не вздумал. Да
ты еще-то что знаешь? - понизив голос, опросил Александр Иванович.
- А еще я ничего не знаю. Разве еще что есть?
- Как же! Он тут, брат, было такую гармонию изладил, что унеси ты мое
горе. Поблагодарил было за хлеб за соль. Да и вам с Настасьей Петровной
спасибо: одра этакого мне навязали.
- Что же такое? - говорю. - Сказывай толком! А самому страсть как
неприятно.
- Писание, братец, начал толковать на свой салтык, и, скажу тебе, уж не
на честный, а на дурацкий. Про мытаря начал, да про Лазаря убогого, да вот
как кому в иглу пролезть можно, а кому нельзя, и свел все на меня.
- Как же он оборотил на тебя?
- Как?.. А так, видишь ли, что я в его расчислении "купец - загребущая
лапа" и гречкосеям надо меня лобанить.
Дело было понятно.
- Ну, а что же гречкосеи? - спросил я Александра Ивановича, смотревшего
на меня значительным взглядом.
- Ребята, известно - ничего.
- То есть начистоту, что ли, все вывели?
- Разумеется. Волки! - продолжал Александр Иванович с лукавой усмешкой.
- Все, будто не смысля, ему говорят: "Это, Василий Петрович, ты, должно, в
правиле. Мы теперь как отца Петра увидим, тоже его об этом расспрошаем", а
мне тут это все больше шутя сказывают и говорят: "Не в порядках, говорят,
все он гуторит". И прямо в глаза при нем его слова повторяют.
- Ну, что ж дальше?
- Я было это хотел так и спустить, будто тоже не разумею; ну, а теперь,
как такой грех случился, призывал их нарочно будто счеты поверить, да
стороною им загвоздку добрую закинул, что эти, мол, речи пустотные, их надо
из головы выкинуть и про них крепко молчать.
- А хорошо, как они это соблюдут.
- Небось соблюдут, со мной не дурачатся.
Мы вошли в избу. На лавке у Александра Ивановича лежали пестр
теперь как день дорог, а тут мертвое тело.
Твой Александр Свиридов".
Через десять минут я ехал крупной рысью к Жогову. Виляя по различным
проселкам, я очень скоро потерял настоящую дорогу и едва к сумеркам добрался
до жоговского леса, где шла рубка. Лошадь я совершенно измучил и сам изнемог
от продолжительной верховой езды по жару. Въехав на поляну, на которой была
караульная изба, я увидел Александра Ивановича. Он стоял на крыльце в одном
жилете и держал в руках счеты. Лицо у него было, по обыкновению, спокойно,
но несколько серьезнее обыкновенного. Перед ним стояло человек тридцать
мужиков. Они были без шапок, с заткнутыми за пояса топорами. Несколько в
стороне от них стоял знакомый мне приказчик Орефьич, а еще далее - кучер
Миронка.
Тут же стояла пара выпряженных коренастых лошадок Александра Ивановича.
Миронка подскочил ко мне и, взяв мою лошадь, с веселой улыбкой сказал:
- Эх, как упарили!
- Поводи, поводи хорошенько! - крикнул ему Александр Иванович, не
выпуская счет из руки.
- Так так, ребята? - спросил он, обратясь к стоявшим перед "им
крестьянам.
- Должно, так, Александра Иваныч, - отозвалось несколько голосов.
- Ну, и с богом, коли так, - отвечал он крестьянам, протянул мне руку
и, долго посмотрев мне в глаза, сказал:
- Что, брат?
- Что?
- Какову штучку-то отколол?
- Повесился.
- Да; сказнил себя. Ты от кого узнал? Я рассказал, как было.
- Умница баба, что спосылала за тобою; я, признаться, и не вздумал. Да
ты еще-то что знаешь? - понизив голос, опросил Александр Иванович.
- А еще я ничего не знаю. Разве еще что есть?
- Как же! Он тут, брат, было такую гармонию изладил, что унеси ты мое
горе. Поблагодарил было за хлеб за соль. Да и вам с Настасьей Петровной
спасибо: одра этакого мне навязали.
- Что же такое? - говорю. - Сказывай толком! А самому страсть как
неприятно.
- Писание, братец, начал толковать на свой салтык, и, скажу тебе, уж не
на честный, а на дурацкий. Про мытаря начал, да про Лазаря убогого, да вот
как кому в иглу пролезть можно, а кому нельзя, и свел все на меня.
- Как же он оборотил на тебя?
- Как?.. А так, видишь ли, что я в его расчислении "купец - загребущая
лапа" и гречкосеям надо меня лобанить.
Дело было понятно.
- Ну, а что же гречкосеи? - спросил я Александра Ивановича, смотревшего
на меня значительным взглядом.
- Ребята, известно - ничего.
- То есть начистоту, что ли, все вывели?
- Разумеется. Волки! - продолжал Александр Иванович с лукавой усмешкой.
- Все, будто не смысля, ему говорят: "Это, Василий Петрович, ты, должно, в
правиле. Мы теперь как отца Петра увидим, тоже его об этом расспрошаем", а
мне тут это все больше шутя сказывают и говорят: "Не в порядках, говорят,
все он гуторит". И прямо в глаза при нем его слова повторяют.
- Ну, что ж дальше?
- Я было это хотел так и спустить, будто тоже не разумею; ну, а теперь,
как такой грех случился, призывал их нарочно будто счеты поверить, да
стороною им загвоздку добрую закинул, что эти, мол, речи пустотные, их надо
из головы выкинуть и про них крепко молчать.
- А хорошо, как они это соблюдут.
- Небось соблюдут, со мной не дурачатся.
Мы вошли в избу. На лавке у Александра Ивановича лежали пестр