ая
казанская кошма и красная сафьяновая подушка; стол был накрыт чистой
салфеткой, и на нем весело кипел самовар.
- Что это ему вздумалось? - проговорил я, усевшись к столику вместе с
Свиридовым.
- Поди ж ты! С большого ума-то ведь чего не вздумаешь. Терпеть я не
могу этих семинаристов.
- Третьего дня вы с ним говорили?
- Говорили. Ничего промеж нас не было неприятного. Вечером тут рабочие
пришли, водкой я их потчевал, потолковал с ними, денег дал, кому вперед
просили; а он тут и улизнул. Утром его не было, а перед полден - ками
девчонка какая-то пришла к рабочим: "Смотрите, говорит, вот тут за поляной
человек какой-то удавился". Пошли ребята, а он, сердечный, уж очерствел.
Должно, еще с вечера повесился.
- А больше ничего неприятного не было?
- Ничегошеньки.
- Может, ты не сказал ли ему чего?
- Еще что выдумай!
- Письма он никакого не оставил?
- Никакого.
- В бумагах ты у него не посмотрел?
- Бумаг у него, кажется, и не было.
- А все бы посмотреть, пока полиция не приехала.
- Пожалуй.
- Что у него сундучок, что ли, был? - спросил Александр Иванович у
стряпки.
- У покойника-то? - сундучок.
Принесли маленький незапертый сундучок. Открыли его при приказчике и
стряпке. Ничего тут не было, кроме двух перемен белья, засаленных выписок из
сочинений Платона да окровавленного носового платка, завернутого в бумажку.
- Что это за платок такой? - спросил Александр Иванович.
- А это как он, покойник, руку тут при хозяйке порубил, так она ему
своим платочком завязала, - отвечала стряпка. - Тот он самый и есть, -
добавила баба, посмотрев на платок поближе.
- Ну, вот и все, - проговорил Александр Иванович.
- Пойдем посмотреть на него.
- Пойдем.
Пока Свиридов одевался, я внимательно рассмотрел бумажку, в которой был
завернут платок. Она была совершенно чистая. Я перепустил листы Платоновой
книги - нигде ни малейшей записочки; есть только очеркнутые ногтями места.
Читаю очеркнутое:
"Персы и афиняне потеряли равновесие, одни слишком распространивши
права монархии, другие - простирая слишком далеко любовь к свободе".
"Вола не поставляют начальником над волами, а человека. Пусть царствует
гений".
"Ближайшая к природе власть есть власть сильного".
"Где бесстыдны старики, там юноши необходимо будут бесстыдны".
"Невозможно быть отлично добрым и отлично богатым. Почему? Потому что
кто приобретает честными и нечестными способами, тот приобретает вдвое
больше приобретающего одними честными способами, и кто не делает
пожертвований добру, тот менее расходует, чем тот, кто готов на благородные
жертвы".
"Бог есть мера всех вещей, и мера совершеннейшая. Чтобы уподобиться
богу, надо быть умеренным во всем, даже в желаниях".
Тут есть на поле слова, слабо написанные каким-то рыжим борщом рукой
Овцебыка. С трудом разбираю: "Васька глупец! Зачем ты не поп? Зачем ты
обрезал крылья у слова своего? Не в ризе учитель - народу шут, себе
поношение, идее - пагубник. Я тать, и что дальше пойду, то больше сворую".
Я закрыл Овцебыкову книгу.
Александр Иванович надел свой казакин, и мы пошли на поляну. С поляны
повернули вправо и пошли глухим сосновым бором; перешли просеку, от которой
начиналась рубка, и опять вошли на другую большую поляну. Здесь стояли два
казанская кошма и красная сафьяновая подушка; стол был накрыт чистой
салфеткой, и на нем весело кипел самовар.
- Что это ему вздумалось? - проговорил я, усевшись к столику вместе с
Свиридовым.
- Поди ж ты! С большого ума-то ведь чего не вздумаешь. Терпеть я не
могу этих семинаристов.
- Третьего дня вы с ним говорили?
- Говорили. Ничего промеж нас не было неприятного. Вечером тут рабочие
пришли, водкой я их потчевал, потолковал с ними, денег дал, кому вперед
просили; а он тут и улизнул. Утром его не было, а перед полден - ками
девчонка какая-то пришла к рабочим: "Смотрите, говорит, вот тут за поляной
человек какой-то удавился". Пошли ребята, а он, сердечный, уж очерствел.
Должно, еще с вечера повесился.
- А больше ничего неприятного не было?
- Ничегошеньки.
- Может, ты не сказал ли ему чего?
- Еще что выдумай!
- Письма он никакого не оставил?
- Никакого.
- В бумагах ты у него не посмотрел?
- Бумаг у него, кажется, и не было.
- А все бы посмотреть, пока полиция не приехала.
- Пожалуй.
- Что у него сундучок, что ли, был? - спросил Александр Иванович у
стряпки.
- У покойника-то? - сундучок.
Принесли маленький незапертый сундучок. Открыли его при приказчике и
стряпке. Ничего тут не было, кроме двух перемен белья, засаленных выписок из
сочинений Платона да окровавленного носового платка, завернутого в бумажку.
- Что это за платок такой? - спросил Александр Иванович.
- А это как он, покойник, руку тут при хозяйке порубил, так она ему
своим платочком завязала, - отвечала стряпка. - Тот он самый и есть, -
добавила баба, посмотрев на платок поближе.
- Ну, вот и все, - проговорил Александр Иванович.
- Пойдем посмотреть на него.
- Пойдем.
Пока Свиридов одевался, я внимательно рассмотрел бумажку, в которой был
завернут платок. Она была совершенно чистая. Я перепустил листы Платоновой
книги - нигде ни малейшей записочки; есть только очеркнутые ногтями места.
Читаю очеркнутое:
"Персы и афиняне потеряли равновесие, одни слишком распространивши
права монархии, другие - простирая слишком далеко любовь к свободе".
"Вола не поставляют начальником над волами, а человека. Пусть царствует
гений".
"Ближайшая к природе власть есть власть сильного".
"Где бесстыдны старики, там юноши необходимо будут бесстыдны".
"Невозможно быть отлично добрым и отлично богатым. Почему? Потому что
кто приобретает честными и нечестными способами, тот приобретает вдвое
больше приобретающего одними честными способами, и кто не делает
пожертвований добру, тот менее расходует, чем тот, кто готов на благородные
жертвы".
"Бог есть мера всех вещей, и мера совершеннейшая. Чтобы уподобиться
богу, надо быть умеренным во всем, даже в желаниях".
Тут есть на поле слова, слабо написанные каким-то рыжим борщом рукой
Овцебыка. С трудом разбираю: "Васька глупец! Зачем ты не поп? Зачем ты
обрезал крылья у слова своего? Не в ризе учитель - народу шут, себе
поношение, идее - пагубник. Я тать, и что дальше пойду, то больше сворую".
Я закрыл Овцебыкову книгу.
Александр Иванович надел свой казакин, и мы пошли на поляну. С поляны
повернули вправо и пошли глухим сосновым бором; перешли просеку, от которой
начиналась рубка, и опять вошли на другую большую поляну. Здесь стояли два