. Читать сама выучилась и имя
свое умела подписывать. Детей у "их было всего две девочки: старшей девять
лет, а младшей семь. Учила их гувернантка из русских. Сама Настасья Петровна
шутя называла себя "дурой безграмотной". А впрочем, она знала едва ли менее
многих иных так называемых воспитанных дам. По-французски она не разумела,
но русские книги просто пожирала. Память у ней была страшная. Карамзинскую
историю, бывало, чуть не наизусть рассказывает. А стихов на память знала без
счету. Особенно она любила Лермонтова и Некрасова. Последний был особенно
понятен и сочувствен ее много перестрадавшему в былое время крепостному
сердцу. В разговоре у нее еще часто прорывались крестьянские выражения,
особенно когда она говорила с воодушевлением, но эта народная речь даже
необыкновенно шла к ней. Бывало, если она станет рассказывать этой речью
что-нибудь прочитанное, так такую силу придаст своему рассказу, что после уж
и читать не хочется. Очень способная была женщина. Дворянство наше часто
наезжало в Барков-хутор, иногда так, чужого ужина попробовать, а больше по
делам. Александру Ивановичу везде был кредит открытый, а помещикам мало
верили, зная их плохую расплату. Говорили: "он аристократ - дай ему, да ори
сто крат". Такова была их репутация. Понадобился хлеб - вино курить не из
чего, а задатки либо промотаны, либо на уплату старых долгов пошли, - ну, и
тянут к Александру Ивановичу. "Выручи! Голубчик, такой-сякой, поручись". Тут
у Настасьи Петровны ручки целуют - ласковые такие и простодушные. А она,
бывало, выйдет да помирает-хохочет. "Видели, говорит, жиристов-то!" Настасья
Петровна "жиристами" прозывала дворян с тех пор, как одна московская барыня,
вернувшись в свое разоренное имение, хотела "воспитать дикий самородок" и
говорила: "как же вы не понимаете, ma belle Anastasie, что везде есть свои
жирондисты!" Впрочем, руку у Настасьи Петровны все целовали, и она к этому
привыкла. Но были и такие ухорцы, что открывались ей в любви и звали ее "под
сень струй". Один лейб-гусар доказывал ей даже безопасность такого поступка,
если она захватит с собой юхтовый бумажник Александра Ивановича. Но
Они страдали безуспешно.
Настасья Петровна умела держать себя с этими поклонниками красоты.
К этим-то людям - к Свиридовой и к ее мужу - я и решил обратиться с
просьбой о моем неуклюжем приятеле. (Когда я приехал просить за него,
Александра Ивановича, по обыкновению, не было дома; я застал одну Настасью
Петровну и рассказал ей, какого мне судьба послала малолетка. Через два дня
я отвез к Свиридовым моего Овцебыка, а через неделю поехал к ним снова
проститься.
- Что ты, брат, мне бабу тут без меня сбиваешь? - спросил меня
Александр Иванович, встречая меня на крыльце.
- Чем я сбиваю Настасью Петровну? - спросил я в свою очередь, не
понимая его вопроса.
- Как же, помилуй, для чего ты в филантропию ее затягиваешь? Какого ты
ей тут шута на руки навязал?
- Слушайте его! - закричал из окна знакомый, немножко резкий контральт.
- Отличный ваш Овцебык. Я вам за него очень благодарна.
- А взаправду, что ты за зверя такого нам завез? - спросил Александр
Иванович, когда мы взошли в его чертежную.
- Овцебыка, - отвечал я, улыбаясь,
- Непонятный, брат, какой-то!
- Чем?
- Да совсем блажной какой-то!
- Это сначала.
- А может бы
свое умела подписывать. Детей у "их было всего две девочки: старшей девять
лет, а младшей семь. Учила их гувернантка из русских. Сама Настасья Петровна
шутя называла себя "дурой безграмотной". А впрочем, она знала едва ли менее
многих иных так называемых воспитанных дам. По-французски она не разумела,
но русские книги просто пожирала. Память у ней была страшная. Карамзинскую
историю, бывало, чуть не наизусть рассказывает. А стихов на память знала без
счету. Особенно она любила Лермонтова и Некрасова. Последний был особенно
понятен и сочувствен ее много перестрадавшему в былое время крепостному
сердцу. В разговоре у нее еще часто прорывались крестьянские выражения,
особенно когда она говорила с воодушевлением, но эта народная речь даже
необыкновенно шла к ней. Бывало, если она станет рассказывать этой речью
что-нибудь прочитанное, так такую силу придаст своему рассказу, что после уж
и читать не хочется. Очень способная была женщина. Дворянство наше часто
наезжало в Барков-хутор, иногда так, чужого ужина попробовать, а больше по
делам. Александру Ивановичу везде был кредит открытый, а помещикам мало
верили, зная их плохую расплату. Говорили: "он аристократ - дай ему, да ори
сто крат". Такова была их репутация. Понадобился хлеб - вино курить не из
чего, а задатки либо промотаны, либо на уплату старых долгов пошли, - ну, и
тянут к Александру Ивановичу. "Выручи! Голубчик, такой-сякой, поручись". Тут
у Настасьи Петровны ручки целуют - ласковые такие и простодушные. А она,
бывало, выйдет да помирает-хохочет. "Видели, говорит, жиристов-то!" Настасья
Петровна "жиристами" прозывала дворян с тех пор, как одна московская барыня,
вернувшись в свое разоренное имение, хотела "воспитать дикий самородок" и
говорила: "как же вы не понимаете, ma belle Anastasie, что везде есть свои
жирондисты!" Впрочем, руку у Настасьи Петровны все целовали, и она к этому
привыкла. Но были и такие ухорцы, что открывались ей в любви и звали ее "под
сень струй". Один лейб-гусар доказывал ей даже безопасность такого поступка,
если она захватит с собой юхтовый бумажник Александра Ивановича. Но
Они страдали безуспешно.
Настасья Петровна умела держать себя с этими поклонниками красоты.
К этим-то людям - к Свиридовой и к ее мужу - я и решил обратиться с
просьбой о моем неуклюжем приятеле. (Когда я приехал просить за него,
Александра Ивановича, по обыкновению, не было дома; я застал одну Настасью
Петровну и рассказал ей, какого мне судьба послала малолетка. Через два дня
я отвез к Свиридовым моего Овцебыка, а через неделю поехал к ним снова
проститься.
- Что ты, брат, мне бабу тут без меня сбиваешь? - спросил меня
Александр Иванович, встречая меня на крыльце.
- Чем я сбиваю Настасью Петровну? - спросил я в свою очередь, не
понимая его вопроса.
- Как же, помилуй, для чего ты в филантропию ее затягиваешь? Какого ты
ей тут шута на руки навязал?
- Слушайте его! - закричал из окна знакомый, немножко резкий контральт.
- Отличный ваш Овцебык. Я вам за него очень благодарна.
- А взаправду, что ты за зверя такого нам завез? - спросил Александр
Иванович, когда мы взошли в его чертежную.
- Овцебыка, - отвечал я, улыбаясь,
- Непонятный, брат, какой-то!
- Чем?
- Да совсем блажной какой-то!
- Это сначала.
- А может бы