ть, под конец хуже будет?
Я рассмеялся, и Александр Иванович тоже.
- Да, парень, смех смехом, а куда его деть? Ведь мне, право, такого
приткнуть некуда.
- Пожалуйста, дай ему что-нибудь заработать.
- Да ведь не о том! Я не прочь; да куда его определить-то? Ведь ты
гляди, какой он, - сказал Александр Иванович, указывая на проходившего в эту
минуту по двору Василья Петровича.
Я посмотрел, как тот шагает, заложа одну руку за пазуху свиты, а другою
закручивая косицу, и сам подумал: "Куда бы его в самом деле, однако, можно
было определить?"
- Пусть на порубке смотрит, - посоветовала мужу хозяйка.
Александр Иванович засмеялся.
- Пусть его будет на порубке, - сказал и я.
- Эх вы, дети малые! Что он там будет делать? Там ведь непривычный
человек со скуки повесится. А мой згад - дать ему сто рублей, да пусть идет
куда знает и пусть делает что хочет.
- Нет, ты его не отгоняй.
- Да, этак обидеть можно! - поддержала меня Настасья Петровна.
- Ну куда ж я его дену? У меня ведь все мужики; я сам мужик; а он...
- Тоже не барин, - сказал я.
- Ни барин, ни крестьянин, да и ни на что никуда не годящийся.
- Да отдай ты его Настасье Петровне.
- Право, отдай, - вмешалась она снова.
- Бери, бери, моя матушка.
- Ну и прекрасно, - сказала Настасья Петровна. Овцебык остался на руках
Настасьи Петровны.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В августе месяце, живучи уже в Петербурге, я получил в почтамте
страховое письмо со вложением пятидесяти рублей серебром. В письме было
написано:
"Возлюбленный брате!
Я нахожусь при истреблении лесов, которые росли на всеобщую долю, а
попали на свиридовскую часть. За полгода дали мне жалованья 60 рублей, хотя
еще полгода и не прошло. Видно, гарнитура моя под это подговорилась, но сия
их великатность пусть будет втуне: я в сем не нуждаюсь. Десять целковых себе
оставил, а пятьдесят, при сем прилагаемых, тотчас, без всякого письма,
отошлите крестьянской девице Глафире Аифиногеновой Мухиной в деревню Дубы,
-ской губернии, -ского уезда. Да чтоб не знали, от кого. Это та, которая
будто жена моя: так это ей на случай, если дитя родилось.
Тут мое житье постылое. Делать мне здесь нечего, и я одним себя утешаю,
что нигде, видно, нечего делать опричь того, что все делают: родителей
поминают да свои брюхи набивают. Здесь все на Александра Свиридова молятся.
- Александр Иванович! - и человека больше ни для кого нет. До него все
дорасти хотят, а что он такое за суть, сей муж кармана?
Да, понял ныне и я нечто, понял. Разрешил я себе "Русь, куда стремишься
ты?", и вы не бойтесь: я отсюда не пойду. Некуда идти. Везде все одно. Через
Александров Ивановичей не перескочишь.
Василий Богословский".
Ольгина-Пойма.
3 августа 185... года.
В первых числах декабря я получил другое письмо. Этим письмом Свиридов
извещал меня, что он выезжает на днях в Петербург с женою, и просил нанять
ему удобную квартирку.
Дней через десять после этого второго письма Александр Иванович с женою
сидели в премиленькой квартире против Александрийского театра, отогревались
чаем и отогревали мою душу рассказами о той далекой стороне,
Где сны златые снились мне.
- А что же вы мне не скажете, - спросил я, улучив минуту, - что делает
мой Овцебык?
Я рассмеялся, и Александр Иванович тоже.
- Да, парень, смех смехом, а куда его деть? Ведь мне, право, такого
приткнуть некуда.
- Пожалуйста, дай ему что-нибудь заработать.
- Да ведь не о том! Я не прочь; да куда его определить-то? Ведь ты
гляди, какой он, - сказал Александр Иванович, указывая на проходившего в эту
минуту по двору Василья Петровича.
Я посмотрел, как тот шагает, заложа одну руку за пазуху свиты, а другою
закручивая косицу, и сам подумал: "Куда бы его в самом деле, однако, можно
было определить?"
- Пусть на порубке смотрит, - посоветовала мужу хозяйка.
Александр Иванович засмеялся.
- Пусть его будет на порубке, - сказал и я.
- Эх вы, дети малые! Что он там будет делать? Там ведь непривычный
человек со скуки повесится. А мой згад - дать ему сто рублей, да пусть идет
куда знает и пусть делает что хочет.
- Нет, ты его не отгоняй.
- Да, этак обидеть можно! - поддержала меня Настасья Петровна.
- Ну куда ж я его дену? У меня ведь все мужики; я сам мужик; а он...
- Тоже не барин, - сказал я.
- Ни барин, ни крестьянин, да и ни на что никуда не годящийся.
- Да отдай ты его Настасье Петровне.
- Право, отдай, - вмешалась она снова.
- Бери, бери, моя матушка.
- Ну и прекрасно, - сказала Настасья Петровна. Овцебык остался на руках
Настасьи Петровны.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
В августе месяце, живучи уже в Петербурге, я получил в почтамте
страховое письмо со вложением пятидесяти рублей серебром. В письме было
написано:
"Возлюбленный брате!
Я нахожусь при истреблении лесов, которые росли на всеобщую долю, а
попали на свиридовскую часть. За полгода дали мне жалованья 60 рублей, хотя
еще полгода и не прошло. Видно, гарнитура моя под это подговорилась, но сия
их великатность пусть будет втуне: я в сем не нуждаюсь. Десять целковых себе
оставил, а пятьдесят, при сем прилагаемых, тотчас, без всякого письма,
отошлите крестьянской девице Глафире Аифиногеновой Мухиной в деревню Дубы,
-ской губернии, -ского уезда. Да чтоб не знали, от кого. Это та, которая
будто жена моя: так это ей на случай, если дитя родилось.
Тут мое житье постылое. Делать мне здесь нечего, и я одним себя утешаю,
что нигде, видно, нечего делать опричь того, что все делают: родителей
поминают да свои брюхи набивают. Здесь все на Александра Свиридова молятся.
- Александр Иванович! - и человека больше ни для кого нет. До него все
дорасти хотят, а что он такое за суть, сей муж кармана?
Да, понял ныне и я нечто, понял. Разрешил я себе "Русь, куда стремишься
ты?", и вы не бойтесь: я отсюда не пойду. Некуда идти. Везде все одно. Через
Александров Ивановичей не перескочишь.
Василий Богословский".
Ольгина-Пойма.
3 августа 185... года.
В первых числах декабря я получил другое письмо. Этим письмом Свиридов
извещал меня, что он выезжает на днях в Петербург с женою, и просил нанять
ему удобную квартирку.
Дней через десять после этого второго письма Александр Иванович с женою
сидели в премиленькой квартире против Александрийского театра, отогревались
чаем и отогревали мою душу рассказами о той далекой стороне,
Где сны златые снились мне.
- А что же вы мне не скажете, - спросил я, улучив минуту, - что делает
мой Овцебык?