Возьмут невод, разуются, снимут порты и пойдут к лодкам. А неуклюжие,
черные, как гагары, монастырские лодки всегда были привязаны к кольям
саженях в пятнадцати от берега, потому что с берега далеко шла песчаная
отмель, а черные лодки сидели очень глубоко в воде и не могли приставать к
берегу. Меня Невструев всю мель до лодок переносил, бывало, на руках. Помню
хорошо я эти переходы, эти добрые, беззаботные лица. Будто вижу теперь, как
послушники, бывало, со сна идут в холодную воду. Подпрыгивают, посмеиваются
и, дрожа от холода, тащат тяжелый невод, нагинаясь к воде и освежая ею свои
липнущие от сна глаза. Помню редкий пар, поднимающийся с воды, золотистых
карасей и скользких налимов; помню утомительный полдень, когда все мы как
убитые падали на траву, отказываясь от янтарной ухи, приготовленной отцом
Сергием "некнижным". Но еще более помню недовольное и как бы злое выражение
всех лиц, когда запрягали толстых лошадей, чтоб везти в монастырь
наловленных карасей и нашего командира, отца Игнатия, за которым слимаки
должны шествовать в свои монастырские стены.
И в этих-то памятных мне с детства местах пришлось мне еще раз
совершенно неожиданно встретиться с убежавшим из Курска Овцебыком.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Много воды уплыло с того времени, к которому относятся мои
воспоминания, может быть весьма мало касающиеся суровой доли Овцебыка. Я
подрастал и узнавал горе жизни; бабушка скончалась; Илья Васильевич и
Щеголиха с Нежданкою побьшшилиеь; веселые слимаки ходили солидными иноками;
меня поучили в гимназии, потом отвезли за шестьсот верст в университетский
город, где я выучился петь одну латинскую песню, прочитал кое-что из
Штрауса, Фейербаха, Бюхнера и Бабефа и во всеоружии моих знаний возвратился
к своим ларам и пенатам. Тут-то я свел описанное мною знакомство с Василием
Петровичем. Прошло еще четыре года, проведенные мною довольно печально, и я
снова очутился под родными липами. Дома и в это время не произошло никаких
перемен ни в нравах, ни во взглядах, ни в направлениях. Новости были только
естественные: матушка постарела и пополнела, четырнадцатилетняя сестра прямо
с пансионерской скамьи сошла в безвременную могилу, да выросло несколько
новых липок, посаженных ее детскою рукою. "Неужто же, - думал я, - ничто не
переменилось в то время, когда я пережил так много: верил в бога, отвергал
его и паки находил его; любил мою родину, и распинался с нею, и был с
распинающими ее!" Это даже обидно показалось моему молодому самолюбию, и я
решился произвести поверку - всему поверку - себе и всему, что меня окружало
в те дни, когда мне были новы вое впечатленья бытия. Прежде всего я хотел
видеть мои любимые пустыни, и в одно свежее утро я поехал на бегунцах в
П-скую пустынь, до которой от нас всего двадцать с чем-то верст. Та же
дорога, те же поля, и галки так же прячутся в густых озимях, и мужики так же
кланяются ниже пояса, и бабы так же ищутся, лежа перед порогом. Все
по-старому. Вот и знакомые монастырские ворота - тут новый привратник,
старый - уж монахом. Но отец казначей еще жив. Больной старик уже доживал
девятый десяток лет. В наших монастырях есть много примеров редкого
долговечия. Отец казначей, однако, уже не исправлял своей должности и жил
"на покое", хотя по-прежнему назывался не иначе, как "отцом казначеем".
Когда меня