ба та, что нам отворяла, да другая, корявая такая, сидела, волну щипала.
"Ну, здорово, атаманиха!" - говорит мещанин бабе. "Здорово", - говорит баба
и вдруг стала на меня смотреть. И я на нее гляжу. Здоровенная баба, годов
этак тридцати будет, да белая, шельма, румяная, и глаза повелительные. "Где,
говорит, вы этого молодца взяли?" Это на меня-то, значит. "Опосля, говорят,
расскажем, а теперь дай спотыкаловки да едаловки, а то зубаревы девки от
работы отвыкли". Поставили на стол солонины, хрену, водки бутылку и пирогов.
"Ешь!" - говорят мне мещане. "Нет, говорю, я мяса не ем". - "Ну, бери пирог
с творогом". Я взял. "Пей, говорят, водку". Выпил я рюмку. "Пей другую"; я
выпил и другую. "Хочешь, говорят, жить с нами?" - "Как, опрашиваю, с вами?"
- "А вот, как видишь: нам вдвоем несподручно, - ходи с нами и пей, ешь...
только атаманшу слушай... Хочешь?" Плохо, думаю себе, дело! В недоброе я
попал место. "Нет, говорю, ребята; мне с вами не жить". - "Отчего, говорят,
не жить?" А сами все тянут водку и ко мне пристают: пей да пей. "Умеешь, -
спрашивает один, - драться?" - "Не учился", говорю. "А не учился, так вот
тебе наука!" - да с этим словом как свистнет меня по уху. Хозяйка ни слова,
а баба знай волну щипет. "За что же это, говорю, братцы?" - "А за то,
говорит, не ходи по лавке, не гляди в окно", да опять с этим словом в другое
ухо ляп. Ну, думаю, пропадать все равно, так уж не даром, развернулся сам да
как щелкану его по затылку. Он так под стол и соскочил. Поднимается из-под
стола, аж покряхтывает. Отмахнул рукой волосы да прямо за бутылку. "Хошь,
говорит, тут твой и конец!" Все, вижу, молчат, и товарищ его молчит. "Нет,
говорю, не хочу я конца". - "А не хочешь, так пей водку". - "И водки пить не
стану". - "Пей! Игумен не увидит, на поклоны не поставит". - "Не хочу я
водки". - "Ну, а не хочешь, так черт с тобой; заплати за то, что выпил, и
ступай спать". - "Сколько, говорю, за водку с меня?" - "Все, что есть; у
нас, брат, дорогая, прозывается "горькая русская доля", с водой да с слезой,
с перцем да с собачьим сердцем". Я было в шутку повернуть хотел, так нет;
только что я достал кошелек, а мещанин цап его, да и швырнул за перегородку.
"Ну, теперь, говорит, иди спать, чернец". - "Куда ж, мол, я пойду?" - "А вот
тебя глухая тетеря проводит. Проведи его!" - закричал он бабе, что волну
щипала. Пошел я за бабой в сени, из сеней на двор. Ночь такая хорошая, вот
как теперь, на небе стожары горят, и по лесу ветерок, как белка, бегает. Так
мне жалко стало и жизни-то своей и монастыря тихого, а баба отворила мне
подклеть: "иди, говорит, болезный", да и ушла. Словно как ей жаль меня было.
Вошел я, щупаю руками-то, что-то нагромождено, а что - не разберешь никак.
Нащупал столб. Думаю: все равно пропадать, и полез вверх. Добрался до матицы
да к застрехе и ну решетины раздвигать. Руки все ободрал, наконец решетин
пять раздвинул. Стал копать солому - звезды показались. Я еще работать;
продрал дыру; выкинул в нее сперва свой мешочек, а там перекрестился, да и
сам кувыркнул. И бежал я, братцы мои, так резво, как и сроду не бегал.
Все, бывало, больше в этом роде рассказывают, но эти рассказы казались
тогда так интересными, что заслушаешься их и едва-едва сомкнешь глаза перед
зарею. А тут отец Игнатий уж и поталкивает палочкой: "Вставайте! На озеро
пора". Поднимутся, бывало, послушники, позевают, бедные: сон их клонит.
"Ну, здорово, атаманиха!" - говорит мещанин бабе. "Здорово", - говорит баба
и вдруг стала на меня смотреть. И я на нее гляжу. Здоровенная баба, годов
этак тридцати будет, да белая, шельма, румяная, и глаза повелительные. "Где,
говорит, вы этого молодца взяли?" Это на меня-то, значит. "Опосля, говорят,
расскажем, а теперь дай спотыкаловки да едаловки, а то зубаревы девки от
работы отвыкли". Поставили на стол солонины, хрену, водки бутылку и пирогов.
"Ешь!" - говорят мне мещане. "Нет, говорю, я мяса не ем". - "Ну, бери пирог
с творогом". Я взял. "Пей, говорят, водку". Выпил я рюмку. "Пей другую"; я
выпил и другую. "Хочешь, говорят, жить с нами?" - "Как, опрашиваю, с вами?"
- "А вот, как видишь: нам вдвоем несподручно, - ходи с нами и пей, ешь...
только атаманшу слушай... Хочешь?" Плохо, думаю себе, дело! В недоброе я
попал место. "Нет, говорю, ребята; мне с вами не жить". - "Отчего, говорят,
не жить?" А сами все тянут водку и ко мне пристают: пей да пей. "Умеешь, -
спрашивает один, - драться?" - "Не учился", говорю. "А не учился, так вот
тебе наука!" - да с этим словом как свистнет меня по уху. Хозяйка ни слова,
а баба знай волну щипет. "За что же это, говорю, братцы?" - "А за то,
говорит, не ходи по лавке, не гляди в окно", да опять с этим словом в другое
ухо ляп. Ну, думаю, пропадать все равно, так уж не даром, развернулся сам да
как щелкану его по затылку. Он так под стол и соскочил. Поднимается из-под
стола, аж покряхтывает. Отмахнул рукой волосы да прямо за бутылку. "Хошь,
говорит, тут твой и конец!" Все, вижу, молчат, и товарищ его молчит. "Нет,
говорю, не хочу я конца". - "А не хочешь, так пей водку". - "И водки пить не
стану". - "Пей! Игумен не увидит, на поклоны не поставит". - "Не хочу я
водки". - "Ну, а не хочешь, так черт с тобой; заплати за то, что выпил, и
ступай спать". - "Сколько, говорю, за водку с меня?" - "Все, что есть; у
нас, брат, дорогая, прозывается "горькая русская доля", с водой да с слезой,
с перцем да с собачьим сердцем". Я было в шутку повернуть хотел, так нет;
только что я достал кошелек, а мещанин цап его, да и швырнул за перегородку.
"Ну, теперь, говорит, иди спать, чернец". - "Куда ж, мол, я пойду?" - "А вот
тебя глухая тетеря проводит. Проведи его!" - закричал он бабе, что волну
щипала. Пошел я за бабой в сени, из сеней на двор. Ночь такая хорошая, вот
как теперь, на небе стожары горят, и по лесу ветерок, как белка, бегает. Так
мне жалко стало и жизни-то своей и монастыря тихого, а баба отворила мне
подклеть: "иди, говорит, болезный", да и ушла. Словно как ей жаль меня было.
Вошел я, щупаю руками-то, что-то нагромождено, а что - не разберешь никак.
Нащупал столб. Думаю: все равно пропадать, и полез вверх. Добрался до матицы
да к застрехе и ну решетины раздвигать. Руки все ободрал, наконец решетин
пять раздвинул. Стал копать солому - звезды показались. Я еще работать;
продрал дыру; выкинул в нее сперва свой мешочек, а там перекрестился, да и
сам кувыркнул. И бежал я, братцы мои, так резво, как и сроду не бегал.
Все, бывало, больше в этом роде рассказывают, но эти рассказы казались
тогда так интересными, что заслушаешься их и едва-едва сомкнешь глаза перед
зарею. А тут отец Игнатий уж и поталкивает палочкой: "Вставайте! На озеро
пора". Поднимутся, бывало, послушники, позевают, бедные: сон их клонит.