на войну за
освобождение христиан, с тем чтобы всех их "под себя подбить". Он исходил,
кажется, всю Русь, был даже в Палестине, в Греции и высмотрел, что всех их
"подбить можно". Уляжемся, бывало, на веретья, огонек еще курится, толстые
лошади, привязанные у хрептуга, пофыркивают над овсом, а кто-нибудь уж и
"заводит историю". Я теперь перезабыл множество этих историй и помню только
одну последнюю ночь, которую я благодаря снисходительности моей бабушки спал
с послушниками на берегу П-ского озера. Тимофей Невструев был не совсем в
духе - в этот день он стоял посреди церкви на поклонах за то, что перелезал
ночью через ограду в настоятельском саде, - и начал рассказывать Емельян
Высоцкий, молодой человек лет восемнадцати. Он был родом из Курляндии,
брошен ребенком в нашей губернии и сделался послушником. Мать его была
комедиантка, и он о ней ничего больше не знал; а вырос он у какой-то
сердобольной купчихи, пристроившей его девятилетним мальчиком в монастырь на
послушание. Разговор начался с того, что кто-то из послушников, после одной
рассказанной сказки, вздохнул глубоко и спросил:
- Отчего это, братцы мои, нет теперь хороших разбойников?
Никто ничего не отвечал, и меня начинал мучить этот вопрос, которого я
давно никак не мог разрешить себе. Я тогда очень любил разбойников и рисовал
их на своих тетрадях в плащах и с красными перьями в шляпах.
- Есть и теперь разбойники, - отозвался тоненьким голоском послушник из
курляндцев.
- Ну, говори, какие есть теперь разбойники? - спросил Невструев и
закрылся под самое горло своим коленкоровым халатом.
- А вот, как я жил еще у Пузанихи, - начал курляндец, - так пошли мы
один раз с матерью Натальею, что из Боровска, да с Аленою, тоже странницею
из-под Чернигова, на богомолье к Николаю-угоднику амченскому {То есть
"мценскому", от г. Мценска, где есть резная икона св. Николая, (Прим.
автора.)}.
- Это какая Наталья? Белая-то, высокая? Она, что ли? - прервал
Невструев.
- Она, - ответил торопливо рассказчик и продолжал далее: - А тут на
дороге есть село Отрада. Двадцать пять верст от Орла. Пришли мы в это село
так под вечер. Попросились у мужиков ночевать - не пустили; ну, мы пошли на
постоялый. На постоялом по грошу всего берут, да теснота была страшная! Все
- трепачи. Человек, может, с сорок. Питра у них тут зашла, сквернословие
такое, что уходи да и только. Утром, как возбудила меня мать Наталья,
трепачей уж не было. Только трое осталось, и то увязывали свои сумочки к
треплам. Увязали и мы свои сумочки, заплатили три гроша за ночлег и тоже
пошли. Вышли из деревни, смотрим - и те три трепача за нами. Ну, за нами и
за нами. Ничего нам это невдомек. Только мать Наталья этак проговорила:
"Что, дискать, за диво! Вчера, говорит, эти самые трепачи говорили,
ужимавши, что в Орел идут, а нынче, гляди, идут за нами к Амченску". Идем
дальше - трепачи за нами все издали. А тут лесок этакой на дороге вышел. Как
стали мы подходить к этому лесу, трепачи нас стали догонять. Мы скорей, и
они скорей. "Чего, говорят, бежите! не убежите ведь", да вдвоем хвать мать
Наталью за руки. Та как вскрикнет не своим голосом, а мы с матерью Аленой
ударились бежать. Мы бежим, а они вслед нам грохочут: "держи их, держи!" И
они орут, и мать Наталья кричит. "Верно ее зарезали", думаем, да сами еще
пуще. Тетка Алена т
освобождение христиан, с тем чтобы всех их "под себя подбить". Он исходил,
кажется, всю Русь, был даже в Палестине, в Греции и высмотрел, что всех их
"подбить можно". Уляжемся, бывало, на веретья, огонек еще курится, толстые
лошади, привязанные у хрептуга, пофыркивают над овсом, а кто-нибудь уж и
"заводит историю". Я теперь перезабыл множество этих историй и помню только
одну последнюю ночь, которую я благодаря снисходительности моей бабушки спал
с послушниками на берегу П-ского озера. Тимофей Невструев был не совсем в
духе - в этот день он стоял посреди церкви на поклонах за то, что перелезал
ночью через ограду в настоятельском саде, - и начал рассказывать Емельян
Высоцкий, молодой человек лет восемнадцати. Он был родом из Курляндии,
брошен ребенком в нашей губернии и сделался послушником. Мать его была
комедиантка, и он о ней ничего больше не знал; а вырос он у какой-то
сердобольной купчихи, пристроившей его девятилетним мальчиком в монастырь на
послушание. Разговор начался с того, что кто-то из послушников, после одной
рассказанной сказки, вздохнул глубоко и спросил:
- Отчего это, братцы мои, нет теперь хороших разбойников?
Никто ничего не отвечал, и меня начинал мучить этот вопрос, которого я
давно никак не мог разрешить себе. Я тогда очень любил разбойников и рисовал
их на своих тетрадях в плащах и с красными перьями в шляпах.
- Есть и теперь разбойники, - отозвался тоненьким голоском послушник из
курляндцев.
- Ну, говори, какие есть теперь разбойники? - спросил Невструев и
закрылся под самое горло своим коленкоровым халатом.
- А вот, как я жил еще у Пузанихи, - начал курляндец, - так пошли мы
один раз с матерью Натальею, что из Боровска, да с Аленою, тоже странницею
из-под Чернигова, на богомолье к Николаю-угоднику амченскому {То есть
"мценскому", от г. Мценска, где есть резная икона св. Николая, (Прим.
автора.)}.
- Это какая Наталья? Белая-то, высокая? Она, что ли? - прервал
Невструев.
- Она, - ответил торопливо рассказчик и продолжал далее: - А тут на
дороге есть село Отрада. Двадцать пять верст от Орла. Пришли мы в это село
так под вечер. Попросились у мужиков ночевать - не пустили; ну, мы пошли на
постоялый. На постоялом по грошу всего берут, да теснота была страшная! Все
- трепачи. Человек, может, с сорок. Питра у них тут зашла, сквернословие
такое, что уходи да и только. Утром, как возбудила меня мать Наталья,
трепачей уж не было. Только трое осталось, и то увязывали свои сумочки к
треплам. Увязали и мы свои сумочки, заплатили три гроша за ночлег и тоже
пошли. Вышли из деревни, смотрим - и те три трепача за нами. Ну, за нами и
за нами. Ничего нам это невдомек. Только мать Наталья этак проговорила:
"Что, дискать, за диво! Вчера, говорит, эти самые трепачи говорили,
ужимавши, что в Орел идут, а нынче, гляди, идут за нами к Амченску". Идем
дальше - трепачи за нами все издали. А тут лесок этакой на дороге вышел. Как
стали мы подходить к этому лесу, трепачи нас стали догонять. Мы скорей, и
они скорей. "Чего, говорят, бежите! не убежите ведь", да вдвоем хвать мать
Наталью за руки. Та как вскрикнет не своим голосом, а мы с матерью Аленой
ударились бежать. Мы бежим, а они вслед нам грохочут: "держи их, держи!" И
они орут, и мать Наталья кричит. "Верно ее зарезали", думаем, да сами еще
пуще. Тетка Алена т