ак и ушла из глаз, а у меня ноги подкосились. Вижу, нет
уж моей моченьки, взял да и упал под куст. Что, думаю, уж определено богом,
то и будет. Лежу и чуть дух перевожу. Жду, вот сейчас наскочут! ан никого
кет. Только с матерью Натальей, слышно, все еще борются. Баба здоровая, не
могут ее прикончить. В лесу-то тишь, все по зорьке мне слышно. Нет-нет, да и
опять вскрикнет мать Наталья. Ну, думаю, упокой господи ее душеньку. А сам
уж не знаю, вставать мне да бежать или уж тут и ждать какого-нибудь доброго
человека? Аж слышу, кто-то будто подходит. Лежу я ни жив ни мертв да смотрю
из куста. Что ж, братцы мои, думаете, вижу? Подходит мать Наталья! Черный
платок у нее с головы свалился; косица-то русая, здоровенная такая, вся
растрепана, и сумку в руках несет, а сама так и натыкается. Кликну ее, думаю
себе; да и крикнул этак не во весь голос. Она остановилась и глядит на
кусты, а я опять ее кликнул. "Кто это?" - говорит. Я выскочил, да к ней, а
она так и ахнула. Озираюсь кругом - никого нет ни сзади, ни спереди.
"Гонятся? - спрашиваю ее, - побежим скорей!" А она стоит как остолбенелая,
только губы трясутся. Платье на ней, смотрю, все-то изорвано, руки
исцарапаны, а аж по самые локти, и лоб тоже исцарапан словно как ногтями.
"Пойдем", - говорю ей опять. "Душили тебя?" - спрашиваю. "Душили, говорит,
пойдем скорей", и пошли. "Как же ты от них отбилась?" А она ничего больше не
сказала до самой деревни, где мать Алену встретили.
- Ну, а тут что рассказывала? - спросил Невструев, хранивший так же,
как и другие, во время всего рассказа мертвое молчание.
- Да и тут только и говорила, что гонялись все за ней, а она вое
молитву творила да песком им в глаза бросала.
- И ничего у нее не взяли? - спросил кто-то.
- Ничего. Башмак только с ноги да ладанку с шеи потеряла. Все они у нее
денег за пазухой, сказывала, искали.
- Ну да! Это какие разбойники! им все и дело за пазухой только, -
растолковал Невструев и вслед за тем начал рассказывать про лучших
разбойников, которые напугали его в Обелиском уезде. - Вот это, - говорит, -
были настоящие разбойники.
Становилось нестерпимо интересно, и все обратились в слух о настоящих
хороших разбойниках.
Невструев начал:
- Шел, - говорит, - я из Коренной один раз. По обещанию от зуб ходил.
Денег при мне было рубля с два да сумка с рубахами. Сошелся с двумя вроде...
мещан на дороге. "Куда, спрашивают, идешь?" - "Туда-то", говорю. "И мы,
говорят, туда". - "Пойдем вместе". - "Ну, пойдем". Пошли. Пришли в одну
деревню; уж смеркалось. "Давайте, - говорю им, - ночевать здесь"; а они
говорят: "Тут скверно; пойдем еще с версту: там двор будет важный; там,
говорят, нам всякое удовольствие предоставят". - "Мне, говорю, никаких ваших
удовольствий не надо". - "Пойдем, говорят, недалеко ведь!" Ну, пошел. Точно,
этак верст через пяток стоит в лесу двор не маленький, славно как постоялый.
В двух окнах светло виднеется. Один мещанин постучал в кольцо, собаки в
сенях залаяли, а никто не отпирает. Опять постучал; слышим, кто-то вышел из
избы и окликнул нас; голос, можно распознать, женский. "Кто такие будете?"
спросила, а мещанин говорит: "Свои". - "Кто свои?" - "Кто, говорит, с борка,
кто с сосенки". Двери отперли. В сенях темень такая, что смерть. Баба
заперла за нами дверь и отворила избу. В избе мужчин никого не было, только
ба
уж моей моченьки, взял да и упал под куст. Что, думаю, уж определено богом,
то и будет. Лежу и чуть дух перевожу. Жду, вот сейчас наскочут! ан никого
кет. Только с матерью Натальей, слышно, все еще борются. Баба здоровая, не
могут ее прикончить. В лесу-то тишь, все по зорьке мне слышно. Нет-нет, да и
опять вскрикнет мать Наталья. Ну, думаю, упокой господи ее душеньку. А сам
уж не знаю, вставать мне да бежать или уж тут и ждать какого-нибудь доброго
человека? Аж слышу, кто-то будто подходит. Лежу я ни жив ни мертв да смотрю
из куста. Что ж, братцы мои, думаете, вижу? Подходит мать Наталья! Черный
платок у нее с головы свалился; косица-то русая, здоровенная такая, вся
растрепана, и сумку в руках несет, а сама так и натыкается. Кликну ее, думаю
себе; да и крикнул этак не во весь голос. Она остановилась и глядит на
кусты, а я опять ее кликнул. "Кто это?" - говорит. Я выскочил, да к ней, а
она так и ахнула. Озираюсь кругом - никого нет ни сзади, ни спереди.
"Гонятся? - спрашиваю ее, - побежим скорей!" А она стоит как остолбенелая,
только губы трясутся. Платье на ней, смотрю, все-то изорвано, руки
исцарапаны, а аж по самые локти, и лоб тоже исцарапан словно как ногтями.
"Пойдем", - говорю ей опять. "Душили тебя?" - спрашиваю. "Душили, говорит,
пойдем скорей", и пошли. "Как же ты от них отбилась?" А она ничего больше не
сказала до самой деревни, где мать Алену встретили.
- Ну, а тут что рассказывала? - спросил Невструев, хранивший так же,
как и другие, во время всего рассказа мертвое молчание.
- Да и тут только и говорила, что гонялись все за ней, а она вое
молитву творила да песком им в глаза бросала.
- И ничего у нее не взяли? - спросил кто-то.
- Ничего. Башмак только с ноги да ладанку с шеи потеряла. Все они у нее
денег за пазухой, сказывала, искали.
- Ну да! Это какие разбойники! им все и дело за пазухой только, -
растолковал Невструев и вслед за тем начал рассказывать про лучших
разбойников, которые напугали его в Обелиском уезде. - Вот это, - говорит, -
были настоящие разбойники.
Становилось нестерпимо интересно, и все обратились в слух о настоящих
хороших разбойниках.
Невструев начал:
- Шел, - говорит, - я из Коренной один раз. По обещанию от зуб ходил.
Денег при мне было рубля с два да сумка с рубахами. Сошелся с двумя вроде...
мещан на дороге. "Куда, спрашивают, идешь?" - "Туда-то", говорю. "И мы,
говорят, туда". - "Пойдем вместе". - "Ну, пойдем". Пошли. Пришли в одну
деревню; уж смеркалось. "Давайте, - говорю им, - ночевать здесь"; а они
говорят: "Тут скверно; пойдем еще с версту: там двор будет важный; там,
говорят, нам всякое удовольствие предоставят". - "Мне, говорю, никаких ваших
удовольствий не надо". - "Пойдем, говорят, недалеко ведь!" Ну, пошел. Точно,
этак верст через пяток стоит в лесу двор не маленький, славно как постоялый.
В двух окнах светло виднеется. Один мещанин постучал в кольцо, собаки в
сенях залаяли, а никто не отпирает. Опять постучал; слышим, кто-то вышел из
избы и окликнул нас; голос, можно распознать, женский. "Кто такие будете?"
спросила, а мещанин говорит: "Свои". - "Кто свои?" - "Кто, говорит, с борка,
кто с сосенки". Двери отперли. В сенях темень такая, что смерть. Баба
заперла за нами дверь и отворила избу. В избе мужчин никого не было, только
ба