ечно забывавшего, что Александр I уже не царствует. Отец
Игнатий ездил на крошечной тележке и сам правил другою толстою лошадью. Я
собственно всегда имел право ехать с отцом Игнатием, которому меня особо
поручала моя бабушка, и отец Игнатий даже позволял мне править толстою
лошадью, запряженною в короткие оглобли его тележки; но я обыкновенно
предпочитал идти с послушниками. А они никогда не шли по дороге. Понемногу,
понемногу заберемся, бывало, в лес, сначала запоем: "Как шел по пути молодой
монах, а навстречу ему сам Иисус Христос", а там кто-нибудь заведет новую
песню, и поем их одна за другою. Беззаботное, милое время! Благословенье
тебе, благословенье и вам, дающим мне эти воспоминания. К ночи только,
бывало, дойдем мы так к озеру. Тут на берегу стояла хатка, в которой жили
два старичка, рясофорные послушники: отец Сергий и отец Вавила. Оба они были
"некнижные", то есть грамоте не умели, и исполняли "сторожевое послушание"
на монастырском озере. Отец Сергий был человек необыкновенно искусный в
рукоделиях. У меня еще теперь есть прекрасная ложка и узорчатый крест его
работы. Он также плел сети, кубари, лукошки, корзины и разные такие вещицы.
Была у него очень искусно вырезанная из дерева статуэтка какого-то святого;
но он ее показал мне всего только один раз, и то с тем, чтобы я никому не
говорил. Отец Вавила, напротив, ничего не работал. Он был поэт. "Любил
свободу, лень, покой". Он готов был по целым часам оставаться над озером в
созерцательном положении и наблюдать, как летают дикие утки, как ходит
осанистая цапля, таская по временам из воды лягушек, выпросивших ее себе в
цари у Зевеса. Тотчас перед хаткою двух "некнижных" иноков начиналась
широкая песчаная полоса, а за нею озеро. В хате было очень чисто: стояли две
иконы на полочке и две тяжелые деревянные кровати, выкрашенные зеленою
масляною краскою, стол, покрытый суровой ширинкой, и два стула, а по
сторонам обыкновенные лавки, как в крестьянской избе. В угле был маленький
шкафик с чайным прибором, а под шкафиком на особой скамеечке стоял самовар,
вычищенный, как паровик на королевской яхте. Все было очень чисто и уютно. В
келье "некнижных" отцов, кроме их самих, не жил никто, кроме желто-бурого
кота, прозванного "Капитаном" и замечательного только тем, что, нося мужское
имя и будучи очень долгое время почитаем настоящим мужчиною, он вдруг, к
величайшему скандалу, окотился и с тех пор не переставал размножать свое
потомство как кошка.
Из всего нашего обоза в хатке с отцами "некнижными" укладывался спать,
бывало, только один отец Игнатий. Я обыкновенно отпрашивался от этой чести и
спал с послушниками на открытом воздухе у хатки. Да мы, впрочем, почти и не
спали. Пока, бывало, разведем огонь, вскипятим котелок воды, засыпем жидкую
кашицу, бросив туда несколько сухих карасей, пока поедим все это из большой
деревянной чашки - уж и полночь. А тут, только ляжем, сейчас заводится
сказка, и непременно самая страшная или многогрешная. От сказок переходили к
былям, к которым каждый рассказчик, как водится, всегда и "небылиц без счета
привирал". Так и ночь зачастую проходила, прежде чем кто-нибудь собирался
заснуть. Рассказы обыкновенно имели предметом странников и разбойников.
Особенно много таких рассказов знал Тимофей Невструев, пожилой послушник,
слывший у нас за непобедимого силача и всегда собиравшийся
Игнатий ездил на крошечной тележке и сам правил другою толстою лошадью. Я
собственно всегда имел право ехать с отцом Игнатием, которому меня особо
поручала моя бабушка, и отец Игнатий даже позволял мне править толстою
лошадью, запряженною в короткие оглобли его тележки; но я обыкновенно
предпочитал идти с послушниками. А они никогда не шли по дороге. Понемногу,
понемногу заберемся, бывало, в лес, сначала запоем: "Как шел по пути молодой
монах, а навстречу ему сам Иисус Христос", а там кто-нибудь заведет новую
песню, и поем их одна за другою. Беззаботное, милое время! Благословенье
тебе, благословенье и вам, дающим мне эти воспоминания. К ночи только,
бывало, дойдем мы так к озеру. Тут на берегу стояла хатка, в которой жили
два старичка, рясофорные послушники: отец Сергий и отец Вавила. Оба они были
"некнижные", то есть грамоте не умели, и исполняли "сторожевое послушание"
на монастырском озере. Отец Сергий был человек необыкновенно искусный в
рукоделиях. У меня еще теперь есть прекрасная ложка и узорчатый крест его
работы. Он также плел сети, кубари, лукошки, корзины и разные такие вещицы.
Была у него очень искусно вырезанная из дерева статуэтка какого-то святого;
но он ее показал мне всего только один раз, и то с тем, чтобы я никому не
говорил. Отец Вавила, напротив, ничего не работал. Он был поэт. "Любил
свободу, лень, покой". Он готов был по целым часам оставаться над озером в
созерцательном положении и наблюдать, как летают дикие утки, как ходит
осанистая цапля, таская по временам из воды лягушек, выпросивших ее себе в
цари у Зевеса. Тотчас перед хаткою двух "некнижных" иноков начиналась
широкая песчаная полоса, а за нею озеро. В хате было очень чисто: стояли две
иконы на полочке и две тяжелые деревянные кровати, выкрашенные зеленою
масляною краскою, стол, покрытый суровой ширинкой, и два стула, а по
сторонам обыкновенные лавки, как в крестьянской избе. В угле был маленький
шкафик с чайным прибором, а под шкафиком на особой скамеечке стоял самовар,
вычищенный, как паровик на королевской яхте. Все было очень чисто и уютно. В
келье "некнижных" отцов, кроме их самих, не жил никто, кроме желто-бурого
кота, прозванного "Капитаном" и замечательного только тем, что, нося мужское
имя и будучи очень долгое время почитаем настоящим мужчиною, он вдруг, к
величайшему скандалу, окотился и с тех пор не переставал размножать свое
потомство как кошка.
Из всего нашего обоза в хатке с отцами "некнижными" укладывался спать,
бывало, только один отец Игнатий. Я обыкновенно отпрашивался от этой чести и
спал с послушниками на открытом воздухе у хатки. Да мы, впрочем, почти и не
спали. Пока, бывало, разведем огонь, вскипятим котелок воды, засыпем жидкую
кашицу, бросив туда несколько сухих карасей, пока поедим все это из большой
деревянной чашки - уж и полночь. А тут, только ляжем, сейчас заводится
сказка, и непременно самая страшная или многогрешная. От сказок переходили к
былям, к которым каждый рассказчик, как водится, всегда и "небылиц без счета
привирал". Так и ночь зачастую проходила, прежде чем кто-нибудь собирался
заснуть. Рассказы обыкновенно имели предметом странников и разбойников.
Особенно много таких рассказов знал Тимофей Невструев, пожилой послушник,
слывший у нас за непобедимого силача и всегда собиравшийся