чистом дикеньком платьице
и в белом как снег чепце московского фасона двенадцатого года, входила уже в
северные двери, набожно крестясь и шепча: "За утро услыши глас мой, царю мой
и боже мой!" 'Когда иеродиакон возгласил свое торжественное "восстаните!",
бабушка уже была в темном уголке и клала земные поклоны за души усопших.
Отец казначей, подпуская богомольцев ко кресту после ранней обедни, нимало
не удивился, увидев старуху, и, подав ей из-под рясы просфору, очень
спокойно сказал: "Здравствуй, мать Александра!" Бабушку в пустынях только
молодые послушники звали Александрой Васильевной, а старики иначе ей не
говорили, как "мать Александра". Богомольная старушка наша, однако, никогда
не была ханжою и не корчила из себя монахини. Несмотря на свои пятьдесят
лет, она всегда была одета чисто, как колпик. Свеженькое дикое или зеленое
ситцевое платьице, высокий тюлевый чепчик с дикими лентами и редикюль с
вышитой собачкой - все было свежо и наивно-кокетливо у доброй старушки.
Ездила она в пустыни в деревенской безрессорной кибитке на паре старых рыжих
кобылок очень хорошей породы. Одну из них (мать) звали Щеголихой, а другую
(дочь) - Нежданкою. Последняя получила свое название оттого, что явилась на
свет совершенно неожиданно. Обе эти лошадки у бабушки были необыкновенно
смирны, резвы и добронравны, и путешествие на них, с елейной старушкой и с
ее добродушнейшим старичком кучером Ильею Васильевичем, составляло для меня
во все годы моего детства наивысочайшее наслаждение.
Я был адъютантом старушки с самого раннего возраста. Еще шести лет я с
ней отправился в первый раз в Л-скую пустынь на рыжих ее кобылках и с тех
пор сопровождал ее каждый раз, пока меня десяти лет отвезли в губернскую
гимназию. Поездка по монастырям имела для меня очень много привлекательного.
Старушка умела необыкновенно опоэтизировывать свои путешествия. Едем,
бывало, рысцой; кругом так хорошо: воздух ароматный; галки прячутся в
зеленях; люди встречаются, кланяются нам, и мы им кланяемся. По лесу,
бывало, идем пешком; бабушка мне рассказывает о двенадцатом годе, о
можайских дворянах, о своем побеге из Москвы, о том, как гордо подходили
французы, и о том, как потом безжалостно морозили и били французов. А тут
постоялый двор, знакомые дворники, бабы с толстыми брюхами и с фартуками,
подвязанными выше грудей, просторные выгоны, по которым можно бегать, - все
это пленяло меня и имело для меня обаятельную прелесть. Бабушка примется в
горенке за свой туалет, а я отправляюсь под прохладный тенистый навес к Илье
Васильевичу, ложусь возле него на вязке сена и слушаю рассказ о том, как
Илья возил в Орле императора Александра Павловича; узнаю, какое это было
опасное дело, как много было экипажей и каким опасностям подвергался экипаж
императора, когда при съезде с горы к Орлику хлоповского кучера лопнули
вожжи, и как тут один он, Илья Ваоильич, своею находчивостью спас жизнь
императора, собиравшегося уже выпрыгнуть из коляски. Феакийцы не слушали так
Одиссея, как слушал я кучера Илью Васильевича. В самых же пустынях у меня
были приятели. Меня очень любили два старичка: игумен П-ской пустыни и отец
казначей Л-ской пустыни. Первый - высокий бледный старик с добрым, но
строгим лицом - не пользовался, однако, моею привязанностью; но зато отца
казначея я любил от всего моего маленького сердца. Это было до
и в белом как снег чепце московского фасона двенадцатого года, входила уже в
северные двери, набожно крестясь и шепча: "За утро услыши глас мой, царю мой
и боже мой!" 'Когда иеродиакон возгласил свое торжественное "восстаните!",
бабушка уже была в темном уголке и клала земные поклоны за души усопших.
Отец казначей, подпуская богомольцев ко кресту после ранней обедни, нимало
не удивился, увидев старуху, и, подав ей из-под рясы просфору, очень
спокойно сказал: "Здравствуй, мать Александра!" Бабушку в пустынях только
молодые послушники звали Александрой Васильевной, а старики иначе ей не
говорили, как "мать Александра". Богомольная старушка наша, однако, никогда
не была ханжою и не корчила из себя монахини. Несмотря на свои пятьдесят
лет, она всегда была одета чисто, как колпик. Свеженькое дикое или зеленое
ситцевое платьице, высокий тюлевый чепчик с дикими лентами и редикюль с
вышитой собачкой - все было свежо и наивно-кокетливо у доброй старушки.
Ездила она в пустыни в деревенской безрессорной кибитке на паре старых рыжих
кобылок очень хорошей породы. Одну из них (мать) звали Щеголихой, а другую
(дочь) - Нежданкою. Последняя получила свое название оттого, что явилась на
свет совершенно неожиданно. Обе эти лошадки у бабушки были необыкновенно
смирны, резвы и добронравны, и путешествие на них, с елейной старушкой и с
ее добродушнейшим старичком кучером Ильею Васильевичем, составляло для меня
во все годы моего детства наивысочайшее наслаждение.
Я был адъютантом старушки с самого раннего возраста. Еще шести лет я с
ней отправился в первый раз в Л-скую пустынь на рыжих ее кобылках и с тех
пор сопровождал ее каждый раз, пока меня десяти лет отвезли в губернскую
гимназию. Поездка по монастырям имела для меня очень много привлекательного.
Старушка умела необыкновенно опоэтизировывать свои путешествия. Едем,
бывало, рысцой; кругом так хорошо: воздух ароматный; галки прячутся в
зеленях; люди встречаются, кланяются нам, и мы им кланяемся. По лесу,
бывало, идем пешком; бабушка мне рассказывает о двенадцатом годе, о
можайских дворянах, о своем побеге из Москвы, о том, как гордо подходили
французы, и о том, как потом безжалостно морозили и били французов. А тут
постоялый двор, знакомые дворники, бабы с толстыми брюхами и с фартуками,
подвязанными выше грудей, просторные выгоны, по которым можно бегать, - все
это пленяло меня и имело для меня обаятельную прелесть. Бабушка примется в
горенке за свой туалет, а я отправляюсь под прохладный тенистый навес к Илье
Васильевичу, ложусь возле него на вязке сена и слушаю рассказ о том, как
Илья возил в Орле императора Александра Павловича; узнаю, какое это было
опасное дело, как много было экипажей и каким опасностям подвергался экипаж
императора, когда при съезде с горы к Орлику хлоповского кучера лопнули
вожжи, и как тут один он, Илья Ваоильич, своею находчивостью спас жизнь
императора, собиравшегося уже выпрыгнуть из коляски. Феакийцы не слушали так
Одиссея, как слушал я кучера Илью Васильевича. В самых же пустынях у меня
были приятели. Меня очень любили два старичка: игумен П-ской пустыни и отец
казначей Л-ской пустыни. Первый - высокий бледный старик с добрым, но
строгим лицом - не пользовался, однако, моею привязанностью; но зато отца
казначея я любил от всего моего маленького сердца. Это было до