- Пойду, братцы, далеко.
Челновский встал и зажег свечу. Василий Петрович сидел, и на лице его
выражалось спокойствие и даже счастье.
- Дай-ка мне на тебя посмотреть, - сказал Челновский.
- Посмотри, посмотри, - отвечал Овцебык, улыбаясь своей нескладной
улыбкой.
- Что же твой дворник делает?
- Сено и овес продает.
- Потолковали с ним про неправды бессудные, про обиды безмерные?
- Потолковали.
- Что ж, это он, что ли, тебе такой поход насоветовал?
- Нет, я сам надумал.
- В какие ж ты направишься Палестины?
- В пермские.
- В пермские?
- Да, чего удивился?
- Что ты забыл там?
Василий Петрович встал, прошелся по комнате, закрутил свои виски и
проговорил про себя: "Это уж мое дело".
- Эй, Вася, дуришь ты, - сказал Челновский.
Овцебык молчал, и мы молчали.
Это было тяжелое молчание. И я и Челновский поняли, что перед нами
стоит агитатор - агитатор искренний и бесстрашный. И он понял, что его
понимают, и вдруг вскрикнул:
- Что ж мне делать! Сердце мое не терпит этой цивилизации, этой
нобилизации, этой стерворизации!.. И он крепко ударил себя кулаком в грудь и
тяжело опустился на кресло.
- Да что ж ты поделаешь?
- О, когда б я знал, что с этим можно сделать! О, когда б это знать!..
Я на ощупь иду. Все замолчали.
- Можно курить? - опросил Богословский после продолжительной паузы.
- Кури, пожалуйста.
- Я здесь с вами на полу прилягу - это будет моя вечеря.
- И отлично.
- Поговорим, - представь... молчу-молчу, и вдруг мне приходит охота
говорить.
- Ты чем-нибудь расстроился.
- Ребятенок мне жалко, - сказал он и сплюнул через губу.
- Каких?
- Ну, моих, кутейников.
- Чего ж тебе их жаль?
- Изгадятся они без меня.
- Ты сам их гадишь.
- Ври.
- Конечно: их учат на одно, а ты их переучиваешь на другое,
- Ну так что ж?
- Ничего и не будет. Вышла пауза.
- А я вот что скажу тебе, - проговорил Челновский, - женился бы ты,
взял бы к себе старуху мать да был бы добрым попом - отличное бы дело
сделал.
- Ты мне этого не говори! Не говори ты мне этого!
- Бог с тобой, - отвечал Челновский, махнув рукой. Василий Петрович
опять заходил по комнате и, остановясь перед окном, продекламировал:
Стой один перед грозою,
Не призывай к себе жены.
- И стихи выучил, - сказал Челновский, улыбаясь и показывая мне на
Василья Петровича.
- Умные только, - отвечал тот, не отходя от окна.
- Таких умных стихов немало есть, Василий Петрович, - сказал я.
- Все - дребедень.
- А женщины - все дрянь?
- Дрянь.
- А Лидочка?
- Что же Лидочка? - спросил Василий Петрович, когда ему напомнили имя
очень милой и необыкновенно несчастной девушки - единственного женского
существа в городе, которое оказывало Василью Петровичу всяческое внимание.
- Вам не будет о ней скучно?
- Что это вы говорите? - спросил Овцебык, расширив свои глаза и
пристально уставив их на меня.
- Так говорю. Она - хорошая девушка.
- Ну так что ж, что хорошая?
Василий Петрович помолчал, выколотил о подоконник свою трубку и
задумался.
- Паршивые! - проговорил он, закуривая вторую трубку.
Челновский и я рассмеялись.
- Чего вас разбирает? - спрос
Челновский встал и зажег свечу. Василий Петрович сидел, и на лице его
выражалось спокойствие и даже счастье.
- Дай-ка мне на тебя посмотреть, - сказал Челновский.
- Посмотри, посмотри, - отвечал Овцебык, улыбаясь своей нескладной
улыбкой.
- Что же твой дворник делает?
- Сено и овес продает.
- Потолковали с ним про неправды бессудные, про обиды безмерные?
- Потолковали.
- Что ж, это он, что ли, тебе такой поход насоветовал?
- Нет, я сам надумал.
- В какие ж ты направишься Палестины?
- В пермские.
- В пермские?
- Да, чего удивился?
- Что ты забыл там?
Василий Петрович встал, прошелся по комнате, закрутил свои виски и
проговорил про себя: "Это уж мое дело".
- Эй, Вася, дуришь ты, - сказал Челновский.
Овцебык молчал, и мы молчали.
Это было тяжелое молчание. И я и Челновский поняли, что перед нами
стоит агитатор - агитатор искренний и бесстрашный. И он понял, что его
понимают, и вдруг вскрикнул:
- Что ж мне делать! Сердце мое не терпит этой цивилизации, этой
нобилизации, этой стерворизации!.. И он крепко ударил себя кулаком в грудь и
тяжело опустился на кресло.
- Да что ж ты поделаешь?
- О, когда б я знал, что с этим можно сделать! О, когда б это знать!..
Я на ощупь иду. Все замолчали.
- Можно курить? - опросил Богословский после продолжительной паузы.
- Кури, пожалуйста.
- Я здесь с вами на полу прилягу - это будет моя вечеря.
- И отлично.
- Поговорим, - представь... молчу-молчу, и вдруг мне приходит охота
говорить.
- Ты чем-нибудь расстроился.
- Ребятенок мне жалко, - сказал он и сплюнул через губу.
- Каких?
- Ну, моих, кутейников.
- Чего ж тебе их жаль?
- Изгадятся они без меня.
- Ты сам их гадишь.
- Ври.
- Конечно: их учат на одно, а ты их переучиваешь на другое,
- Ну так что ж?
- Ничего и не будет. Вышла пауза.
- А я вот что скажу тебе, - проговорил Челновский, - женился бы ты,
взял бы к себе старуху мать да был бы добрым попом - отличное бы дело
сделал.
- Ты мне этого не говори! Не говори ты мне этого!
- Бог с тобой, - отвечал Челновский, махнув рукой. Василий Петрович
опять заходил по комнате и, остановясь перед окном, продекламировал:
Стой один перед грозою,
Не призывай к себе жены.
- И стихи выучил, - сказал Челновский, улыбаясь и показывая мне на
Василья Петровича.
- Умные только, - отвечал тот, не отходя от окна.
- Таких умных стихов немало есть, Василий Петрович, - сказал я.
- Все - дребедень.
- А женщины - все дрянь?
- Дрянь.
- А Лидочка?
- Что же Лидочка? - спросил Василий Петрович, когда ему напомнили имя
очень милой и необыкновенно несчастной девушки - единственного женского
существа в городе, которое оказывало Василью Петровичу всяческое внимание.
- Вам не будет о ней скучно?
- Что это вы говорите? - спросил Овцебык, расширив свои глаза и
пристально уставив их на меня.
- Так говорю. Она - хорошая девушка.
- Ну так что ж, что хорошая?
Василий Петрович помолчал, выколотил о подоконник свою трубку и
задумался.
- Паршивые! - проговорил он, закуривая вторую трубку.
Челновский и я рассмеялись.
- Чего вас разбирает? - спрос